ГОСУДАРСТВО И КАПИТАЛ В РОССИИ

I

Если бы 10 лет назад кто-нибудь сказал, что придет время – и КПРФ совместно с «Яблоком» будет проводить митинги в защиту свободы слова, что НБП выдвинет лозунг «Революция в России, а не война в Чечне» и будет печатать статьи, пропагандирующие интернационализм (см. статью Алексея Лапшина «Цель революционной оппозиции» в №272 «Лимонки»), что высокопоставленный менеджер одной из крупнейших нефтяных корпораций вступит в КПРФ и, ради борьбы за демократию, создаст «Молодежный левый фронт», куда вступят и КПРФовский СКМ, и троцкистская РРП – все будущие персонажи подобной фантасмагории сильно удивились бы. Однако фантасмагория стала фактом.

Чтобы объяснить причины этого, придется начать издалека…

* * *

Среди марксистских и «марксистских» теоретиков всегда было распространенным примитивно – дуалистическое, черно - белое видение мира, где единому пролетариату противостояла единая буржуазия. Когда оказывалось, что подобная картина не соответствует всей сложности реального мира, обычно вместо нее выдвигалась еще более примитивная схема, по которой вся буржуазия делилась на две части: хорошую и плохую. Хорошая буржуазия получала ласковые наименования «прогрессивной», «демократической», «антифашистской», «национальной» и т.п., плохая же – куда менее доброжелательные определения «реакционной», «фашистской», «компрадорской». Отсюда следовал вывод о необходимости союза – разумеется, временного! – с хорошей буржуазией против плохой. Оправдывалось все это, разумеется, соответствующим подбором цитат из Маркса и Ленина и формально-логичными рассуждениями, что «нельзя добиться всего и сразу» и «нужно использовать противоречия в лагере классового врага». Но, всегда и везде,  действительность не согласовывалась с формально-логичными схемами, и те, кто надеялся использовать противоречия в лагере буржуазии, в итоге сами оказывались использованы ею, победившая же благодаря их хитроумной тактике «хорошая» буржуазия оказывалась ничем не лучше буржуазии «плохой».

Капиталистический строй – это строй, основанный на всеобщей конкурентной борьбе, и буржуазия делится на множество экономических и политических группировок. При этом если в эпоху буржуазных революций обыкновенно можно было четко определить, какая из буржуазных группировок прогрессивнее другой (жирондисты прогрессивнее фейянов, а якобинцы прогрессивнее жирондистов), и победа какой из фракций буржуазии ведет к более быстрому развитию человечества, то при современном упадочном капитализме все пути, предлагаемые всеми буржуазными силами – фашистскими и антифашистскими, национальными и компрадорскими, демократическими и авторитарными – ведут в одно и то же смердящее болото.

… В конце 1930-х годов в Румынии происходила настоящая гражданская война. По одну сторону баррикад сражался государственный аппарат, представлявший интересы старых эксплуататорских классов, т. е. самого себя – чиновничьей буржуазии, помещиков и финансовой олигархии, а по другую – фашистская «Железная гвардия» (она же – «Легион Михаила Архангела»), объединявшая претендентов на роль новых эксплуататоров и возглавляемая «Капитаном» Корнелием Кодряну. Гвардисты, вопреки вульгарной антифашистской пропаганде, далеко не были ставленниками старых эксплуататорских верхов, провозглашали радикальные лозунги, призывали к чистке коррумпированного бюрократического аппарата, а их пресса сравнивала Кодряну с …вождем крестьянского восстания в Румынии в 1784 – 1785гг. Николой Хориа (5 ,с. 265).

Гвардисты пытались – и не без успеха – обращаться не только к страдавшим от помещичьей эксплуатации крестьянам, но и к рабочим:

«Мы клянемся, что ликвидируем любую эксплуатацию человека человеком…

Движение легионеров дает рабочим больше, чем просто невыполненная политическая программа, больше, чем хлеб насущный… Мы даем рабочим и всей нации право чувствовать себя хозяевами страны. Рабочие будут жить по соседству с господами на Калеса Викториа [улица в Бухаресте, где жили верхи румынского общества – М.И.]. Они больше не будут рабами. В первый час рабочий испытает волнующее чувство гордости и счастья. Он впервые почувствует, что стал хозяином всей страны. Все остальное интересует нас гораздо меньше. Когда рабочие примут свои законы, у них будет своя организация, своя судьба, которую они будут вершить своими руками и своим умом» (5 , с. 279).

Чем объяснить, что клерикало – фашисты из «Железной гвардии» дошли до обещания сделать рабочих «хозяевами всей страны»? Ответ можно найти в той же книге А. Васильченко:

«…в Румынии были совершенно другие условия [Чем в Италии и Германии, хотя, на наш взгляд, Васильченко преувеличивает разницу между гвардизмом и итальянской и немецкой разновидностями фашизма. Во всех случаях фашизм осуществлял переход капитализма  от стадии условно-свободной конкуренции, к стадии позднего, упадочного капитализма, срощенного с государством, иначе говоря, осуществлял функцию капиталистической модернизации – М.И.]. Здесь не было сильного рабочего движения… Большая часть рабочих ощутила себя таковыми только в 30-е годы. Коммунисты, социалисты и социал-демократы, конечно, пытались проникнуть на предприятия. Но левое движение осталось ограниченным частью интеллектуалов – бунтарей, национальных меньшинств и нарождавшегося рабочего класса. В этих условиях социальный протест в обществе выражали правые радикалы, которые не зацикливались на еврейском вопросе, а требовали перестройки всего общества.

Ядро Легиона составляла «продвинутая» молодежь. Ее активность была направлена против старого поколения, буржуазного государства, защищавшего интересы средних слоев [ На самом деле, румынское государство выражало интересы не пресловутых «средних слоев», а олигархических верхов – чиновничества, помещиков и финансистов, тогда как гвардизм был именно движением «средних слоев» - служилой мелкой буржуазии, стоявшей между рабами и господами и хотевшей сместить старых господ, чтобы самой занять их место – М.И. ] Ее национализм отвечал настроениям масс, оторванных от социально – политической системы.

Гвардистская оппозиционность базировалась на радикализме, который толкал людей к конкретным действиям… Гитлер и Муссолини ставили консервативных политиков перед необходимостью выбирать между революционным рабочим движением и экстремистским фашизмом. В Румынии Кодряну сам стал символом революционных преобразований. Старая элита видела в легионерах не «громоотвод социальных потрясений», а людей, которые угрожали общественному спокойствию. Румынские верхи очень беспокоили и внешнеполитические симпатии Легиона. На всех уровнях – культурном, социальном, экономическом, политическом – старая элита была тесно связана с Западом. Поворот к «странам оси» не отвечал ее интересам.

В Италии и Германии фашизм служил мобилизации общества и индустриализации страны [? В Германии индустриализация была осуществлена задолго до 1933г. – М.И.]. Но в Румынии все было по-другому. Там общество не было расколото на правых и левых [??? – М.И.]. Румынский вариант парламентаризма всегда ориентировался на жесткий порядок и сильную исполнительную власть. Она искала социальный компромисс только с городскими буржуазными слоями…» ( 5 , сс. 378 – 379).

А. Васильченко, как и подобает буржуазному историку, говорит истину вперемешку с заблуждениями. Ошибочной является у него именно та мысль, будто румынский фашизм, в отличие от итальянского и немецкого, не отвечал интересам «мобилизации общества и индустриализации страны». Румыния  1930-х годов была отсталой аграрной страной, с консервативным и застойным правящим классом, методом правления которого была авторитарная диктатура (вспомним кровавое подавление крестьянских восстаний 1907 и 1924гг.!), прикрытая фиговым листком парламентаризма.  Из-за крайней слабости, а точнее, почти полного отсутствия, революционного пролетарского движения попытку решения назревших общественных проблем предприняли ультраправые православные фашисты, т.е. железногвардейцы. Их победа имела бы следствием индустриализацию Румынии и превращение ее в стопроцентно буржуазное общество. Так как гвардисты в конце концов потерпели поражение, задача индустриализации и модернизации Румынии была осуществлена после 1945г. сталинизмом.

Вообще следует отбросить наивные прогрессистские иллюзии, что «прогрессивное» и «доброе» едино суть. В строго научном смысле фашизм был движением не «самых реакционных групп буржуазии», как утверждали сталинисты, а самых передовых ее групп. Он был не регрессом, а прогрессом, - как ни покажется это чудовищным демократам и гуманистам, - он был не возвращением назад от капитализма свободной конкуренции к докапиталистическим или раннекапиталистическим порядкам, но движением вперед, к тоталитарному упадочному капитализму. Чтобы понять этот парадокс, нужно помнить, что буржуазное общество прогрессирует именно в направлении собственной гибели и что с определенного момента чем быстрее капитализм прогрессирует, тем чудовищнее он разлагается.

Из какого класса рекрутировались по преимуществу гвардисты? Из мелкой буржуазии, но отнюдь не из торговой мелкой буржуазии (последняя в Румынии состояла почти сплошь из евреев), а из мелкослужащей буржуазии:

«Когда в 1933г. Арманд Калинеску, ставший статс – секретарем МВД, распорядился расправиться с легионерами, репрессивные меры обрушились в первую очередь на адвокатов, священников, учителей – всех тех, кто стоял на вершине деревенской иерархии» (5, с. 277).

Адвокаты, священники и учителя стояли над рабами буржуазного общества– рабочими и крестьянами, но под его истинными хозяевами – высшей бюрократией, помещиками и крупными буржуа. Они хотели подняться на вершину общественной иерархии, сместить старые эксплуататорские классы и занять их место. Шла драка между старыми господами и претендентами на роль новых господ. К подобной драке между старыми господами и кандидатами в новые господа сводятся буржуазные революции вообще, национал-освободительные революции в частности – сводятся, если абстрагироваться от попыток угнетенных масс избавиться в ходе этих революций и от старых, и от новых господ.

Как видим, расстановка сил в Румынии 1930-х годов совершенно не соответствовала любимой сталинистами схеме, где прогрессивной демократической антифашистской буржуазии противостоят фашисты, поддерживаемые «самыми реакционными группами финансового капитала». Антифашистские буржуазные силы были мастерами в подавлении рабочих и крестьян похлеще железногвардейцев, а коррумпированный и фиктивный характер румынского парламентаризма стал притчей во языцех.

Какую позицию должны были занимать пролетарские революционеры в подобной ситуации? Поддерживать меньшее зло? Но все еще неясно, какую же из буржуазных группировок нужно было считать «меньшим злом» (можно добавить, что этот вопрос  неясен и относительно схватки двух группировок русской буржуазии в октябре 1993г.).

Предположим, что защищать нужно было антигвардистские старые эксплуататорские классы, так как формой правления их был хоть ублюдочный и убогий, но парламентаризм. Чтобы стало ясно, к чему привела бы такая хитроумная тактика, достаточно вспомнить результат гражданской войны в Румынии.

Как известно, «Железная гвардия» потерпела в ней поражение, Кодряну и многие его соратники были расстреляны королевской полицией. Казалось бы, за победой над фашизмом должен последовать расцвет демократии и парламентаризма, но не тут-то было. Вскоре после «победы над фашизмом» один из вождей правящей группы, генерал Антонеску, произвел бескровный переворот, выслал прежнего короля Кароля, вместо которого поставил его молодого сына  Михая, сам же стал фактическим диктатором. После этого с фикцией парламентского правления было покончено, от союза с Антантой Румыния окончательно переориентировалась на союз со странами оси, программа «Железной гвардии», подчищенная от радикально – модернизаторских элементов, была принята как руководство к действию новым режимом, а уцелевшие гвардисты в большинстве своем интегрировались в государственный аппарат. Если, чтобы спастись от Гитлера, поддерживаешь Гинденбурга, в итоге получишь именно Гитлера.

Если поддержка «антифашистских сил» отпадает, может, нужно было поддерживать прогрессивных модернизаторов капитализма из «Железной гвардии»?

Мы сомневаемся, чтобы кто-нибудь из левых обдумывал всерьез такую возможность, однако поддержка левыми (от сталинистов до троцкистов) полностью аналогичных железногвардейцам прогрессивных буржуазно – модернизаторских диктаторов в Латинской Америке, Азии и Африке была в 20 веке всеобщим явлением. Эта поддержка удесятерялась, если соответствующий диктатор использовал социалистическую фразеологию. В таковом случае он мог даже надеяться на получение от вождя одного из троцкистских интернационалов, Тэда Гранта, почетного титула «пролетарского Бонапарта».

Но проблема всех прогрессивных буржуазных диктаторов, проблема, которую не могло смягчить даже восторженное восхваление их записными западными антиимпериалистами, состояла в следующем. Чтобы превратить свою горячо любимую Родину в могучую и ужасную державу, прогрессивный диктатор должен был развивать в ней современную промышленность, т.е. проводить буржуазную модернизацию. Однако, поскольку мировой капиталистический рынок никуда не исчезал, чем быстрее росла современная промышленность, тем быстрее развивалась интеграция страны в мировой рынок и тем сильнее росла эксплуатация ее трудящегося населения иностранным капиталом. Таким образом, объективным результатом действий даже самых искренне – антиимпериалистических диктаторов капиталистической периферии было всего лишь ускорение и усиление порабощенности трудящихся их стран мировым капиталом. Иногда все это заканчивалось трагедией (Парагвай в 19 веке!), иногда – трагифарсом, но освобождение от власти мирового рынка при его сохранении оказалось невозможным. Освободиться от порабощения мировой капиталистической системой можно, лишь если уничтожить саму мировую капиталистическую систему.

Есть и другая сторона проблемы. Прогрессом каждой системы является ее усложнение, дифференциация, требуемая для успешного противостояния системы с внешней средой. Однако,  дойдя до определенного предела, дифференциация, усложнение становится не благоприятствующим, а вредящим фактором. Система слишком специализируется, становится негибкой и неспособной адекватно реагировать на резкие изменения во внешней среде.  В итоге, после таких изменений, она терпит поражение в борьбе за существования от более простых, недифференцированных, способных изменяться организаций. Если применить этот системный анализ к развитию общества, мы увидим в данном анализе обоснование того факта, что в классовых иерархических обществах с определенного момента их прогрессивная эволюция переходит в прогрессирующую деградацию, и они терпят поражение от более эгалитарных, незаконсервировавшихся в узкой специализации обществ (пример – победы варваров – кочевников над эксплуататорскими иерархическими обществами в древние времена).

Фашизм, как было сказано выше, был прогрессивной стадией в эволюции капитализма – в эволюции его к состоянию абсолютного социального зла, в обреченное на гибель иерархическое общество, угрожающее увлечь с собой в могилу все человечество. Если паровоз движется вперед к пропасти, нужно не кричать ура прогрессивному машинисту, а вырвать у него управление паровозом и остановить прогрессивное движение к гибели.

Во время войны двух эксплуататорских группировок в Румынии группа молодых анархо-коммунистов во главе с Ионом Ветрилэ использовала ситуацию хаоса и неразберихи и начала свою классовую, пролетарскую войну против обеих буржуазных банд. Ветрилэ и его товарищи (а было им всем по 15 – 17 лет!) в конце концов  погибли как герои. Они делали то, что и должны были делать пролетарские революционеры в условиях междоусобной войны двух эксплуататорских группировок…

«Железная гвардия» была далеко не исключительным явлением. Ее полной аналогией в 1930-е годы являлась Организация украинских националистов, возникшая в таком же застойном аграрном обществе, в такой же обстановке слабости и разгрома революционного пролетарского движения и точно так же вербовавшаяся в значительной мере из молодой части «верхов деревенской иерархии» – из поповичей, учителей и адвокатов.

Аналогичным по классовому происхождению и радикальной буржуазно – модернизаторской программе было движение японских «молодых офицеров» в те же 1930-е годы.

«15 мая 1932 года молодые офицеры захватили резиденцию премьер-министра Инукаи и ряд других зданий. Премьер был смертельно ранен. Восставшие распространили листовки подобного содержания: «Мы против политических партий, которые заботятся только о власти и собственных интересах, мы против капиталистов, которые  вступают в блок с политическими партиями, чтобы угнетать своих соотечественников, мы против мягкотелой дипломатии, против опасных мыслей, мы за рабочих и крестьян, которые терпят крайнюю нужду» (61, с. 301).

В изданной в 1934г. брошюре японского Военного министерства говорилось:

«Современный хозяйственный организм построен на основе индивидуализма… Вследствие этого он не всегда отвечает общим интересам государства. Богатство, достающееся на долю меньшинства, порождает нищету масс и голод… вносит беспокойство в жизнь нации… Необходимо, чтобы народ отказался от концепции хозяйственного индивидуализма и эгоизма и усвоил концепцию коллективного хозяйствования» ( 6 , с. 142).

Самое забавное заключается в том, что придерживавшиеся подобных идей, могущих привести в умиление любого «евразийца» и «национал-большевика», офицеры японской армии вместе с тем были настроены решительно антикоммунистически и антисоветски, т.к., базируясь в Маньчжурии, видели в СССР естественного противника и конкурента, тогда как тесно связанные с традиционными японскими концернами «атлантисты» – офицеры японского флота были настроены к СССР вполне благожелательно, поскольку хотели обеспечить себе спокойный тыл для войны с США. Дьяки Посольского приказа, выработавшие в 17 веке формулу «дружить нужно не с соседом, а с соседом соседа», куда лучше разбирались в международных отношениях, чем профессора «геополитики»…

Экскурс в историю Румынии, казалось бы, не имеет отношения к теме нашей статьи. Однако он позволяет понять, что противоречия внутри эксплуататорских классов неизмеримо сложнее, чем сталинистское противопоставление "«хорошей"» и «плохой» буржуазии и что единство внутри буржуазии достигается лишь в результате ожесточенной борьбы разных буржуазных группировок. Кроме того, «Железная гвардия» была одним из примеров для подражания НБП, во всяком случае, до частичного сдвига последней на буржуазно – демократические позиции. Поэтому пример с «Железной гвардией» помогает лучше понять классовую природу такой важной части формирующегося Народного фронта, каким является НБП, партия «контрэлиты», желающей сменить старую «элиту», иными словами, согнать старых господ, чтобы самой занять их место…

* * *

… В 1990-е годы многим казалось, что русское государство находится на краю гибели. Оно потеряло (причем потеряло без войны!) все контролируемые им территории в Восточной Европе и было вынуждено уступить в полную собственность своим вассалам – правителям союзных республик «СССР» подвластные им территории. Воодушевленные таким образцом, о его повторении размечтались некоторые правители автономных республик Российской федерации, и можно было подумать, что недалек день, когда российскую государственность постигнет участь монголо – татарской государственности. Армия слабела, ее вооружение не обновлялось, офицеры увольнялись, а призывники увиливали.

Все это происходило в период чудовищного экономического и социального краха, по своей катастрофичности превзошедшего даже Великую Депрессию 1930-х годов. Этот грандиозный крах добил те остатки классовой солидарности и классовой сознательности, которые оставались у российских пролетариев в начале 1990-х годов, и вызвав у них огромную ненависть против невыносимой жизни, в то же время абсолютно разуверил их в возможности переделать мир собственными силами.

Там, где отступает классовое сознание, наступает националистическая бессознательность. По своей психологической подоснове национальный патриотизм ничем не отличается от патриотизма футбольной команды или дворовой компании и эта психологическая подоснова может проще всего быть описана словами «наши ихнего съели – это вопрос гастрономический, а вот ихние нашего сожрали – это вопрос моральный».

Современный упадочный и загнивающий капитализм вообще возрождает отношения, оттесненные и придавленные в ранний период человеческой истории. Так, и в отношениях между детишками во дворе, и между государствами на мировой арене неоспоримо господствуют сейчас отношения биологического доминирования, что является всего лишь научным обозначением принципа «Кто сильнее, тот и прав». Важность безоговорочной победы принципа биологического доминирования может быть понята лишь при учете того факта, что именно с его непререкаемого запрета в отношениях внутри людей одного рода началась собственного человеческая история, в отличие от истории питекантропов и неандертальцев. Капитализм вернул человечество туда, откуда оно когда-то вышло – в звериное царство…

На первый взгляд национализм кажется  воскрешением принципов старой родовой общины: все свои – друг за друга и против чужих. Но так только кажется. Первобытная община была действительным коллективом свободных и равных товарищей. Интерес каждого был и интересом всех. Жить вне общины человек не мог, поэтому, умирая за общину, он умирал за себя.

Современная нация не является неким первичным естественным единством. Современное общество расколото на классы, а нация является ничем иным, как формой господства класса угнетателей над классом угнетенных. Поэтому любая национальная идеология, любое национальное сознание создаются угнетателями и навязываются ими угнетенным, чтобы заменить классовую борьбу борьбой национальной, в которой рабы будут разбивать лбы друг другу, а не своим господам.

Распыленные и атомизированные капитализмом, и только что закончившимся государственным, и начинающимся государственно – монополистическим, пролетарии российского общества 1990-х годов были неспособны к выработке собственной классовой идеологии, и именно поэтому принимали ту идеологию, которую навязывала им буржуазия. В результате этого классовый протест выражался в чудовищно – неадекватных националистических формулах, а участники протестных демонстраций требовали усиления государства, ограбившего их до нитки.

Этому содействовало и то немаловажное обстоятельство, что пролетарии, лишенные собственности и власти рядовые работники капиталистического общества, вовсе не отделены китайской стеной от других классов и групп этого общества.

Экономическая катастрофа 1990-х годов содействовала чудовищному обогащению государственной буржуазии, стремительно трансформировавшейся в крупную буржуазию государственно – монополистического капитализма, а также сопровождалась сравнительным благополучием ряда категорий и групп, сумевших вписаться в экономическую систему упадочного капиталиста (специалисты требующихся для «рыночной экономики» профессий, работники нефтяной промышленности и т.п.). Однако и это чудовищное обогащение, и даже это сравнительное благополучие происходили за счет жизненных условий большей части общества, куда относились отнюдь не только рядовые наемные работники. Для вынужденного уйти из армии офицера, инженера с развалившегося военного завода или для не умеющего и не желающего перестраиваться преподавателя истории КПСС в провинциальном вузе «предательство Горбачева» и последовавший в результате него «развал государства» выглядели как непосредственная причина их нынешнего бедственного положения. На оппозиционных митингах 1990-х годов вперемешку стояли представители разнообразных пролетарских, полупролетарских и мелкобуржуазных групп, не вписавшихся в «рыночную экономику» и обреченных ею на маргинализацию и уничтожение.

Представители любимого русскими патриотами «национального капитала» едва ли ходили в качестве рядовых участников на акции объединенной «красно-белой» оппозиции, но деньги на подобные мероприятия давали. Что еще более важно, именно их интересы задавали направленность идеологии «красно-белой» оппозиции, идеологии, которую затем разрабатывали до тонкостей патриотические литераторы и журналисты. Все эти «красные директора» из военно-промышленного комплекса, ориентированного на внутренний рынок наукоемкого производства, пока еще тоже плохо вписывались в новую экономику, и нуждались либо в обильных государственных заказах, либо в выходе на внешние рынки. «Укрепление русской государственности» отвечало в первую очередь их интересам – и интересам государственного чиновничества.

Это последнее, избавившись от призрака демократического переворота, мелькнувшего перед ним в 1989 – 1991гг., было недовольно даже убогой демократизацией и кадровой чехардой. Оно понимало, что к старому нет возврата и что демократические фразы сделались для него отныне обязательным лицемерием, однако стремилось, чтобы прав и свобод стало поменьше, а стабильности и бесконтрольности побольше.

Таким образом, разоренные пролетарские и мелкобуржуазные слои представляли собой массовую базу национал-патриотической оппозиции 1990-х годов, а обделенные в ельцинский период фракции государственного капитала – руководящую группу этой оппозиции. Распыленность и атомизированность пролетариата, неспособность его к выработке и отстаиванию собственной идеологии вели к тому, что классовая самостоятельность в большинстве пролетарских протестных выступлений 1989 – 2004гг. отсутствовала напрочь, и что пролетарии, сперва посодействовав приходу к власти либеральной, ельцинской фракции эксплуататорского класса, затем либо махнули рукой на политику вообще, либо стали поддерживать антилиберальную группировку эксплуататоров, наивно веря, что укрепление ее эксплуататорской государственности окажется чем-то выгодным и для угнетенных и неимущих.

Ситуация, когда в оппозиционных колоннах плечом к плечу и без особых распрей шагали ветераны, воевавшие с нацизмом, и поклонники нацизма из РНЕ, а на оппозиционных митингах мирно соседствовали портреты Ленина и Николая Второго, эта ситуация выглядела чудовищно, однако упадок капитализма как раз и выражается в порождении им таких монстров, каким была «красно-коричневая» оппозиция.

Мирное сосуществование в рядах оппозиции псевдокрасного и откровенно – коричневого течений объяснялось тем простым обстоятельством, что суть того, к чему стремились они оба, была одинаковой. Их целью было сохранение сильного русского буржуазного государства – независимо от того, в каких идеологических определениях они эту цель формулировали.

Кроме всего прочего, оппозицию удерживала вместе еще одна веская причина. Этой причиной было наличие общего врага.

Национальные предатели, развалившие Россию; перевертыши, предавшие дело Ленина и Сталина; комуняки, 70 лет грабившие Россию по жидокоммунистическим, а теперь грабящие ее по жидокапиталистическим рецептам; наконец, разжиревшие хряки, засевшие у власти и не желающие делиться ею с кем бы то ни было – все эти характеристики относились к одной и той же группе лиц, против которой дружно выступали и любители «Краткого курса истории ВКП(б)», и знатоки «Протоколов Сионских мудрецов».

Ожиревшие хряки, засевшие у власти, как у корыта, упомянуты тут далеко не случайно. И сталинистское, и фашистское крылья объединенной оппозиции были последователями элитаризма (в случае со сталинистами – плохо прикрытого демократическими фразами), т.е. идеи о том, что править должны «лучшие», «элита», и что так будет происходить всегда. Если же элита вырождается, перестает быть элитой, лучшей частью общества, ее должна сместить путем «национальной революции» новая, настоящая элита, в роли которой активисты «патриотической оппозиции» видели самих себя. Неприязнь к «боровам из Политбюро» была неизменно присуща самому талантливому и сознательному из вождей оппозиции, Эдуарду Лимонову, на всех этапах его политической биографии. Иронический лозунг перестроечных демократов «партия, дай порулить!» так и не был реализован. «Партия» сменила методы своего господства, переменила свою идеологию и даже запретила саму себя, но к власти никого так и не подпустила. Низы класса эксплуататоров по-прежнему испытывали неудовлетворенное желание свергнуть верхушку своего класса и стать самим полными господами Как и все национальные движения, «патриотическая оппозиция» 1990-х годов была борьбой претендентов на роль новых господ со старыми господами…

* * *

Мы не можем описывать здесь во всех подробностях процесс, в ходе которого завершились потрясения 1990-х годов, и в России стабилизировалось общество мировой капиталистической полупериферии, мы не будем анализировать, как в ходе этого процесса демократии в русском буржуазном государстве становилось все меньше, а авторитаризма все больше. Достаточно указать результаты этого процесса.

Современная Российская Федерация оказалась как две капли воды похожа на свою историческую предшественницу – Российскую Империю. Это слабое империалистическое государство или, используя терминологию И.Валлерстайна, полупериферия мировой капиталистической системы, государство, которое, с одной стороны, ведет собственную империалистическую политику, а с другой стороны, зависит от более сильных империализмов. Его правящий класс живет в первую очередь за счет экспорта сырья на мировом рынке - в начале 20 века прежде всего за счет экспорта зерна, сейчас – нефти и газа. Поскольку природные условия как выращивания зерна, так и добычи нефти в России чрезвычайно неблагоприятны, получать значительные прибыли от их продажи на мировом рынке можно лишь при одном обязательном условии. Этим условием является нищенский уровень жизни работников.

«Сила» и «мощь» подобного государства ничуть не страшны более могущественным империалистическим странам, и более того, чрезвычайно им полезны, так как обращены исключительно против пролетариата России и сопредельных стран, находящихся под патронажем русского империализма, и помогают удерживать пролетариев России, Кавказа, Средней  Азии и т.д. в повиновении, необходимом для их эксплуатации мировым капитализмом. В это же время слабость экономического базиса, на который опирается русский империализм, является надежной гарантией, что он никогда не сможет бросить серьезный вызов более мощным империалистическим центрам, да и не посмеет этого сделать.

Обязательное в современном буржуазном мире демократическое лицемерие сохраняется, однако буржуазная демократия все меньше перестает быть методом правления правящей буржуазной группы, интеграцией пролетариата и конкурирующих буржуазных групп в существующую политическую систему  с помощью уступок, и превращается в фиговый листок, прикрывающий авторитарную диктатуру. Радикальная буржуазная оппозиция не запрещена, однако загнана в узкие рамки и подвергается постоянному полицейскому прессингу. Как верно заметил кто-то из АКМовцев, если в ельцинские времена можно было свободно ходить с плакатами «Банду Ельцина – под суд!», то теперь за оскорбление его величества неизбежно следуют законные, а того чаще – внезаконные кары. Парламентская буржуазная оппозиция тоже не исчезла, однако отстранена от большей части старых кормушек и загнана на обочину.

Подобная стабилизация оказалась чрезвычайно выгодной части классовых сил, стоявших прежде за спиной объединенной оппозиции. Чиновничество получило желаемую стабильность и бесконтрольность и избавилось (до поры до времени!) от страха, что демократические пертурбации выгонят его с занимаемых должностей. «Красные директорами» стали обыкновенными средними и крупными капиталистами, после чего потеряли всю свою оппозиционность. Военно-промышленный комплекс в значительной мере смог переориентироваться на внешний рынок (по экспорту оружия Россия занимает сейчас второе место в мире – после США), что сбавило возмущение его хозяев по поводу «распродажи России».

Итак, сбылась мечта объединенной сталинистски – фашистской оппозиции, и русское государство стало крепнуть и усиливаться. Парадоксальность ситуации заключалась, однако, в том, что основная часть прежней объединенной оппозиции оказалась этим недовольна.

Наивно думать, что подобное недовольство объясняется всего лишь завистью вождей оппозиции, что предложенную ими политику стали проводить не они. Подобные мотивы личного характера могут быть лишь незначительным дополнением к куда более глубоким социальным причинам.

Извращенность социальной жизни при капитализме ведет к тому, что реализовавшиеся мечты и фантазии нередко оказываются в реальности совсем не тем, чем они казались в воображении. Причина, по которой государственники из НБП превратились в самоотверженных борцов за буржуазную демократию и от чеченоедства перешли к лозунгу «Революция в России, а не война в Чечне», очень проста. Мелкая буржуазия, составлявшая основную социальную базу объединенной оппозиции, надеялась, что укрепление русского государства послужит ее интересам, а оно оказалось выгодно отнюдь не ей, а крупной буржуазии.

Чтобы быть правильно понятыми, мы должны подчеркнуть следующее обстоятельство. В отличие от марксистов, мы не считаем буржуазией только частную буржуазию, и не придерживаемся наивной концепции, согласно которой государственная бюрократия, чиновничество является некой межклассовой прослойкой или всего лишь слугой господствующего класса. На самом деле  бюрократия – это часть господствующего класса, в условиях капитализма – часть класса буржуазии. Вслед за хорошим маоистским теоретиком Шарлем Беттельхеймом мы называем ее государственной буржуазией. В условиях современного русского капитализма именно эта часть эксплуататоров остается главенствующей и господствующей. Современное русское государство, в полном соответствии с традициями российской государственности, остается крупнейшим эксплуататором в России. Не государственный аппарат является слугой частного капитала, а скорее наоборот, частный капитал является агентом государства. Пресловутые «олигархи», как показала судьба многих из них, являлись не настоящими хозяевами, а приказчиками, в лучшем случае – младшими партнерами подлинных хозяев из государственного аппарата.

Неверность марксистской теории, по которой чиновники являются всего лишь слугами и управляющими капиталистов, а не настоящими капиталистами, особенно очевидна на примере современной России. Что это за  слуга, который может отнять у своего хозяина собственность, выгнать его за границу, а то и вовсе засадить в тюрьму? На самом деле Путин – вовсе не наемный служащий класса буржуазии, а полноправный член этого класса – в качестве верховного управляющего корпорации под названием «Российская Федерация» – и это даже в том невероятном случае, если он в качестве частного лица не имеет ни одной акции в кармане.

Политическая вредность теории, отделяющей бюрократию от буржуазии, и противопоставляющей государственную собственность частной, состоит в том, что эта теория укрепляет чрезвычайно выгодную для буржуазии иллюзию, будто государственная собственность, т.е. собственность буржуазного государства, выше и лучше частной собственности, будто собственность буржуазного государства хотя бы отчасти имеет небуржуазный характер, будто буржуазное государство может действовать не против одной буржуазной группировки как организация другой ее группировки – государственной буржуазии, а против буржуазии вообще, короче говоря, будто государственная буржуазия чем-то лучше частной.

Означает ли это, что частная буржуазия чем-то лучше государственной и что нужно защищать буржуазную демократию против буржуазного авторитаризма, что нужно защищать Ходорковского против Путина?

Для ответа на этот вопрос нужно разобраться с тем, что такое «частная буржуазия» в современной России. Однако прежде чем предпринять экскурс в историю русского капитализма, мы доведем до конца историю превращения сталинистски-фашистских савлов в буржуазно – демократических павлов, т.е. историю объединенной оппозиции в современной России.

* * *

Разочаровавшись в буржуазно – антидемократической идеологии, обернувшейся при своей победе совсем не так, как хотелось, мелкая буржуазия, входившая в состав оппозиционной коалиции, стала размышлять о причинах подобного поворота событий и искать себе новую идеологию. Встать на путь пролетарской революционности сталинисты и фашисты не могли (это не означает, что никто из них не сможет встать на него в будущем – речь, ясное дело, идет не о организациях, а о активистах). Оставался путь буржуазной демократии, тем более, что существующий режим, давящий мелкую буржуазию как класс – налогами, поборами, чиновничьим  и ментовским произволом, - начал все более и более подвергать полицейским репрессиям активистов буржуазной по классовому характеру и преимущественно мелкобуржуазной по социальному составу оппозиции.

Поворот буржуазных антидемократов к лозунгам буржуазной демократии не мог не быть чрезвычайно болезненным и непоследовательным. Из откровенно националистических, без марксистско – ленинской фразеологии, организаций сколь-нибудь всерьез осуществила его только НБП. Остальные – кроме тех, кто перебежал к Путину, - либо остались совершенно незатронутыми новыми веяниями фашистами, либо стали представлять забавную смесь старых и новых тенденций.

Что касается послеКПССовских партий, то окончательно превратилась в радикальную социал-демократическую партию пожалуй, только немногочисленная РКП-КПСС во главе с Пригариным, в 2001г. большинством голосов поддержавшая прогрессивный американский империализм против феодальных реакционеров из «Талибана» (чем не доказательство, что в эпоху упадочного капитализма и буржуазно-антидемократический, и буржуазно-демократический пути ведут в одно и то же смрадное болото!). КПРФ чуть-чуть полевела, то есть, используя аналогии с началом 20 века,  сдвинулась от октябризма к очень правому кадетизму тенденции П. Б. Струве, однако в основном передоверила создание демократического имиджа своей молодежной организации – СКМ. РКРП же вместе со своим комсомолом – РКСМ(б) – стала представлять противоречивую смесь разнообразных тенденций.

Первоначальное руководящее ядро ОФТ – ДКИ – РКРП представляли СССРовские экономисты – антитоварники, к которым добавились отдельные партаппаратчики невысокого уровня, а также прочие представители СССРовской служилой интеллигенции. Все эти государственные интеллигенты, разработчики и пропагандисты официальной идеологии, могли быть неплохими специалистами в своей узкой области (теоретические разработки советских антитоварников еще будут востребованы после победы пролетарской революции!), однако разделяли все иллюзии и предрассудки этой официальной идеологии: что в СССР существует социализм; что укрепление государства и победа социализма – едино суть; что возможен социализм в отдельно взятой стране и т.п. Будучи частью (хотя далеко не высшей) эксплуататорского класса, они – в большей или меньшей степени – были привержены и неофициальной идеологии своего класса, большое место в которой занимал антисемитизм. Оппозиция косыгинской прорыночной реформе, с восторгом защищавшейся буржуазными диссидентами, естественным образом толкала экономистов – антитоварников к идеализации сталинизма (идеализация сталинизма как прогрессивного этапа капитализма присуща даже С.С. Губанову, который сталинистом никоим образом не является).

За 15 лет, прошедших со времени появления теоретического манифеста антитоварников – книги «Альтернатива: выбор пути» группа изначальных организаторов и идеологов ОФТ – ДКИ – РКРП сильно поредела. Иных уж нет, а те далече. Зато в РКРП – РПК и отпочковавшихся от нее организациях (анпиловцы и др.) выросла молодая смена теоретиков и организаторов. Молодые теоретики современного сталинизма (В. Шапинов, например) читали не только советские учебники марксистской философии, но и работы самих Маркса, Энгельса, Ленина – а равным образом Мао Цзедуна и даже – страшно подумать! – Троцкого. Они более или менее свободны от наивного ксенофобского национализма своих старших товарищей, признают  необходимость мировой революции, а достоинства сталинизма обосновывают более или менее изощренной софистикой. В будущем РКРП – РПК и аналогичные ей организации ждет, скорее всего, период внутренних склок и постоянных отколов оппозиционных группок. Возможность перехода какой-то части их активистов на революционно – пролетарские позиции вовсе не исключена – при соответствующих потрясениях во внешней среде и при том условии, что последовательные пролетарские революционеры не будут ловить ворон. Разумеется, подобный переход требует организационного и идеологического разрыва со сталинистским наследием.

Что полевение молодых сталинистских теоретиков бывает порой очень неустойчивым, доказывает судьба «красного путиниста» Дмитрия Якушева. Его отец Владимир Якушев, экономист – антитоварник и один из создателей ОФТ, отличился тем, что напечатал в 1992г. в газете «Что делать?» (№21) статью «Сатанинский заговор, или Тайные пружины перестройки», где, ссылаясь на «Протоколы сионских мудрецов», объявлял перестройку результатом мирового сионистского заговора. Дмитрий Якушев в конце 1990-х годов опубликовал несколько статей, в которых критиковал национализм и шовинизм, присущие «коммунистическим» организациям. Эти статьи породили у некоторых троцкистов немалые надежды на дальнейшую эволюцию Д. Якушева. Но его эволюция пошла в совершенно другом направлении, и в первую половину 2000-х годов Д. Якушев прославился как псевдолевый апологет борца с олигархией и спасителя России Путина. Если национализм Якушева – старшего был следствием заскорузлых КПССовских ксенофобии и маразма, то у Якушева – младшего – следствием сознательного политического расчета, а потому еще более омерзителен…

Суммируя эволюцию псевдокоммунистических организаций, можно сказать: если в 1990-е годы они шли на союз с откровенно буржуазными антидемократическими силами и сами были буржуазными антидемократами, маскирующимися коммунистической фразеологией, то в 2000-е годы они подверглись определенной социал-демократизации и пошли на союз с буржуазными демократами и либералами. Такой союз социал-демократов и либералов носит с 1930-х годов название «народный фронт».

Народный фронт состоит из двух основных компонентов. Кроме псевдопролетарских партий его необходимой составляющей являются партии откровенно буржуазные. Поэтому теперь мы должны взглянуть на честно – буржуазное крыло Народного фронта и рассмотреть вопрос о  демократии и либерализма в России. Но этот вопрос будет абсолютно непонятен без понимания характера русского капитализма.

Вопреки иллюзиям сталинистов и троцкистов, капитализм никогда не исчезал в России. Современный русский капитализм – полноправный наследник капитализма эпохи царизма и эпохи сталинизма. Определяющая черта русского капитализма – его срощенность с государством, его зависимость от «самодержавия». Поэтому следующий раздел нашей работы будет посвящен вопросу о взаимоотношениях государства и капитала.

* * *

У левых теоретиков, рассматривающих взаимоотношения государства и капитала, было две тенденции. Первая шла от кровавой капиталистической реальности, вторая – от либерально – эволюционистских схем. Согласно этим схемам, мелкотоварное производство, мало-помалу развиваясь, превращалось в крупнотоварное, в капиталистическое, мелкие хозяйчики накапливали теми или иными способами капиталы и превращались в капиталистов, после чего возглавляли буржуазные революции, становились господствующим классом и нанимали себе слуг под названием «президенты», «министры» и т.п. Подобное «понимание» было свойственно,  например, русскому марксизму 1890-х годов.

Но была другая линия, куда больше соответствовавшая пониманию капиталистических реалий. Чтобы превратить обладающего средствами производства самостоятельного мелкого производителя в лишенного средств производства и не могущего прожить, не продаваясь в кабалу капиталу пролетария, недостаточно никакой «свободной игры экономических сил». Для этого требуется насильственная экспроприация прямой физической силой, обладателем которой является государственная власть. Удержание пролетария в повиновении якобы естественным законам рынка также невозможно без постоянного подавления пролетария прямой физической силой государства. Государство, таким образом, является не чем-то случайным и необязательным для капитализма. Оно – решающий фактор в его возникновении и развитии.

Решающая роль государства в экспроприации непосредственных производителей, в первоначальном накоплении капитала была с блеском показана в знаменитой 24-й главе первого тома «Капитала». Подчеркивание сращивания и взаимообусловленности государства и капитала вслед за народниками и анархистами переняли затем революционные марксисты (Ленин с 1905г., Р. Люксембург, Бухарин), при всех своих немаловажных теоретических ошибках.

Одной из неоспоримых заслуг старого анархизма было то, что он куда лучше, чем социал-демократы, понимал характер отношений капитала и государства. Вот что писал, например, об этих отношениях Кропоткин:   

«…разорение и экспроприация крестьянина, которое происходило в 17 веке и которое Маркс назвал «первоначальным накоплением капитала», продолжается до наших дней из года в год при помощи такого удобного орудия – налога.  

 Вместо того, чтобы увеличиваться согласно неизбежным законам, сила капитала была бы значительно парализована в своем распространении, если бы она не имела к своим услугам государства, которое, с одной стороны, создает все время новые монополии (рудники, железные дороги, вода для жилых помещений, телефоны, меры против рабочих союзов, судебное преследование забастовщиков и т.д.), а с другой, создает состояния и разоряет массы рабочих посредством налогов.

Если капитализм помог создать современное государство, то так же – не будем забывать этого – современное государство создает и питает капитализм... 

«Куда мы ни посмотрим, везде мы находим одно и то же настолько, что становится трудно указать хоть одно крупное богатство, обязанное своим возникновением только промышленности, без помощи какой -–нибудь монополии правительственного происхождения. В Соединенных Штатах, как уже заметил Ллойд Джордж, найти такое богатство совершенно невозможно.

Точно так же громадное состояние Ротшильдов обязано всецело своим происхождением займам, сделанным королями у банкира – основателя этого рода, чтобы сражаться против других королей или против своих собственных подданных.

Не менее крупное состояние герцогов Вестминстерских обязано своим происхождением всецело тому, что их предки получили по простому капризу королей те земли, на которых теперь построена большая часть Лондона; и это состояние поддерживается единственно потому, что английский парламент, вопреки всякой справедливости, не желает поднимать вопроса о вопиющем присвоении лордами земель, принадлежащих английскому народу.

Что касается до богатств крупных американских миллиардеров – Астора, Вандербильда, Гульда; до королей трестов нефти, стали, рудников, железных дорог, даже спичек и т.д., - то все они ведут свое происхождение от монополий, созданных государством.

Одним словом, если бы кто-нибудь составил список богатств, которые были присвоены финансистами и дельцами с помощью привилегий и монополий, созданных государством; если бы кто-нибудь сумел оценить богатства, которые были урезаны из общественного достояния всеми правительствами – парламентарными, монархическими или республиканскими – чтобы отдать их частным лицам в обмен за более или менее замаскированную взятку, - то рабочие везде были бы глубоко поражены и возмущены. Получились бы неслыханные цифры, с трудом понимаемые теми, кто живет на свою скудную заработную плату.

Рядом с этими цифрами, которые являются продуктом узаконенного грабежа, те, о которых красноречиво говорят нам трактаты  политической экономии – просто пустяки, выеденное яйцо. Когда буржуазные экономисты желают нас уверить, что в происхождении капитала мы находим несчастные копейки, накопленные, с лишениями для себя, хозяевами промышленных предприятий из доходов с этих предприятий, то все эти господа или невежды, или сознательно говорят неправду. Грабеж, присвоение и расхищение народных богатств, заинтересовывая в этом «сильных мира сего», - вот истинный источник происхождения колоссальных богатств и состояний, накопляемых каждый год землевладельцами и буржуазией.

… Капитал и государство – два параллельно растущих организма, которые невозможны один без другого, и против которых поэтому нужно всегда бороться вместе – зараз против того и другого. Никогда государство не смогло бы организоваться и приобрести силу и мощь, которую оно теперь имеет, ни даже ту, которую оно имело в Риме императоров, в Египте фараонов, в Ассирии и т.д., если бы оно не покровительствовало росту земельного и промышленного капитала и эксплуатации – сначала племен пастушеских народов, потом земледельческих крестьян и еще позднее промышленных рабочих. Таким образом, эта страшная, колоссальная организация, известная под именем государства, образовалась постепенно, мало – помалу, покровительствуя своим кнутом и мечом тем, кому она давала возможность захватить себе землю и обзавестись (сначала посредством грабежа, позднее при помощи принудительных работ побежденных) некоторыми орудиями для обработки земли или для производства промышленных фабрикатов. Тех, у кого работать было нечем, государство заставляло работать для тех, кто владел землями, железом, рабами.

И если капитализм никогда не достиг бы своей настоящей формы без обдуманной и последовательной поддержки государства, то государство, со своей стороны, никогда не достигло бы своей страшной силы, своей всепоглощающей мощи и держать в своих руках всю жизнь каждого гражданина, какую оно имеет теперь, если бы оно не работало терпеливо, сознательно и последовательно над тем, чтобы образовался капитал. Без помощи капитала королевская власть никогда даже не смогла бы освободиться от церкви; и без помощи капиталиста она никогда не могла бы наложить свою руку на все существование современного человека, с первых дней его школьного возраста до могилы»  ( 23 , сс. 350 – 351, 368 – 369, 370).

Как видим, по ясности понимания решающей роли государства в развитии капитализма Кропоткин намного превосходит Маркса. В концепции капитализма, изложенной в марксовом «Капитале», государство напоминает бога деистов: когда-то, экспроприировав непосредственных производителей, оно создало капитализм, после чего самоустранилось, предоставив своему созданию развиваться по «естественным законам». Кропоткин, напротив, подчеркивает, что подобное самоустранение государства – не более чем либеральный миф и что на самом деле государство всегда играло решающую роль в накоплении капитала, с помощью налогов внутри и колониальных захватов вовне отнимая у некапиталистических производителей прибавочный, а нередко – и часть необходимого продукта, и передавая затем полученную добычу (кроме той ее части, которая доставалась самому государственному аппарату) капиталистам.

Решающая ошибка изложенной в «Капитале» теории капитализма состоит в том, что Маркс принял, пусть даже как первое приближение к полному познанию, схему нигде и никогда не существовавшего чистого капитализма, обходящегося без поддержки государственной власти и без эксплуатации докапиталистической среды. В этом мифическом чистом капитализме экономика развивается без всякой поддержки политики, т.е. эксплуататорского государства, а все общество состоит из двух классов: капиталистов и пролетариев, под которыми Маркс понимал преимущественно фабрично – заводских рабочих. Поскольку вся история реального капитализма – это история подчинения им и переработки в требующемся направлении докапиталистической среды, и поскольку в этом подчинении и переработке государство играло решающее роль, неадекватность марксовой схемы бросается в глаза, и если затем многие теоретики исторического материализма, от Розы Люксембург до Иммануила Валлерстайна пришли к несравненно более правильному пониманию капитализма, то сделать это они смогли, лишь подвергнув радикальной критике схемы «Капитала».

То, что Маркс, при всей своей гениальности, создал неверную концепцию капитализма, объясняется двумя причинами: практической и теоретической. Маркс отталкивался от капитализма современной ему Англии, где, во второй половине 19 века роль государства в развитии капитализма, хотя никуда не исчезла, но была все же намного меньше чем как в предшествующий, так и последующий периоды. Ошибка Маркса состояла в том, что он принял этот достаточно редкий тип  капитализма за его всеобщий образец.

Причину подобной ошибки следует искать в порочном влиянии гегельянской метафизики, от которой Маркс так и не смог до конца освободиться. Вслед за Гегелем он отождествляет логическое с реально-историческим, т.е. заменяет анализ конкретных реальностей наложением метафизических схем. Вместо позитивного научного метода, согласно которому следовало бы подвергнуть изучению все известные типы капитализма и на основании этого изучения вывести общие закономерности его развития, Маркс, изучив – изучив глубоко и тщательно! – английский капитализм середины 19 века счел присущие ему особенности универсальными свойствами капитализма.

Нужно подчеркнуть, что Маркс как теоретик был глубже и выше марксизма вообще и «Капитала» в частности, и что, занявшись в последний период своей жизни углубленным изучением развития капитализма в России, он стал чувствовать недостаточность метода «Капитала». Отчасти этим объясняется тот факт, что «Капитал» так и не был закончен.

Среди мыслителей, оказавших заметное влияние на марксову концепцию капитализма, кроме Гегеля следует выделить Огюстена Тьерри, историка классовой борьбы в средневековой Франции. Именно Тьерри вывел преемственность современной буржуазии от вольных городов средневековья и этот взгляд на долгое время оказался господствующим в марксизме.

На самом деле вольные города были задушены абсолютизмом, не только в России, но и в Западной Европе. Москва уничтожила Великий Новгород, а королевский Париж утопил в крови Прованс. Буржуазия капиталистического общества ведет свое начало не от вольных городов, не от живущего своим трудом средневекового мастера, а от придворных финансистов абсолютистских государств. Очень хорошо пишет об этом современный левый  теоретик Роберт Курц:   

«У истоков европейского капитализма стояло не якобы «повышающее благосостояние» развитие рыночных отношений, а ненасытная жажда денег аппарата абсолютистского государства, имеющая целью финансирование военной машины раннего этапа современной эпохи. Только интересы этих аппаратов, впервые в истории накинувших на все общество бюрократическую удавку, вызвали ускоренное развитие городского купеческого и финансового капитала, которое вышло далеко за рамки традиционных торговых отношений. Только таким образом деньги превратились в центральный общественный мотив, а «абстракция труда» в центральное общественное требование, независимое от реальных потребностей.

Большинство людей перешли к производству для анонимных рынков и тем самым к денежной экономике отнюдь не добровольно, а потому, что жажда денег со стороны абсолютистского государства вызвала обращение налогов в денежную форму и одновременно огромное повышение их. Они были вынуждены «зарабатывать деньги» не для себя, а для вооруженного огнестрельным оружием государства раннего этапа современного периода истории, для его снабжения и его бюрократии. Именно так, а не иначе, появились на свет абсурдная самоцель накопления капитала и, следовательно, отчужденный труд.

Вскоре денежных налогов и поборов уже не хватало. Бюрократы абсолютистского государства и администраторы финансового капитала принялись силой организовывать самих людей как материал общественной машины по превращению труда в деньги. Традиционные образ жизни и способ существования населения разрушались не потому, что это население добровольно развивалось на основе самоопределения, а потому, что оно, как человеческий материал, должно было быть прилажено к запущенной машине накопления. Людей силой оружия сгоняли с их полей, чтобы освободить место для овцеводства, требующегося для шерстяных мануфактур. Старые права, такие, как свобода охоты, рыболовства и собирания дров в лесах, были отменены. А если обнищавшие люди затем бродили по стране, прося милостыню и воруя, их бросали в работные дома и мануфактуры, чтобы мучить машинами трудовой пытки и вбить в них рабское сознание покоренной рабочей скотины.

Современная буржуазия, в конечном счете принявшая наследие абсолютизма, выросла отнюдь не из мирных купцов с древних торговых путей. Общественную почву, которая порождала современное «предпринимательство», составляли кондотьеры наемных орд раннего периода современной эпохи, администраторы работных домов и тюрем, сборщики налогов, надсмотрщики над рабами и прочие головорезы. Буржуазные революции 18 – 19 веков не имели ничего общего с социальным освобождением [но попыткой социального освобождения были потерпевшие поражение антибуржуазные революционные движения, например, движение санкюлотов во Франции – М.И.]: они всего лишь перетасовывали отношения власти внутри сложившейся системы принуждения, освобождали институты общества труда    [т.е. буржуазного общества – М.И.] от устаревших династических интересов. Именно славная Французская революция с особым пафосом провозгласила обязанность трудиться и «законом против нищенства» ввела новые работные дома – тюрьмы» (цит. по «Наперекор», № 12, зима 2002 – 2003гг., сс. 36 – 37).

В приведенной нами цитате из Кропоткина мы уже встречали упоминание о роли государства в обогащении знаменитой в 19 веке династии финансистов Ротшильдов. История возникновения этой династии до такой степени характеризует решающую роль государства в возникновении крупных капиталов и до такой степени напоминает эпизоды из карьеры современных олигархов, что на ней нельзя не остановиться.

Жил да был во Франкфурте Майер Ротшильд. Занимался он ростовщичеством и прочими денежными операциями по мелочам, был умен, сообразителен, в нужной для его занятий степени был бессовестен, в нужной степени честен, прослыл даже «честным жидом», и оставаться бы ему всю жизнь крупной величиной в своем околотке, не познакомься он с гессенским ландграфом, который увидел в нем подходящего человека и сделал его своим финансовым агентом и придворным банкиром. Так мелкий ростовщик стал основателем крупнейшей династии финансистов 19 века.

Вот что пишет об этом автор старой биографии Ротшильдов Е.А. Соловьев:

«…при каких бы то ни было обстоятельствах миллионы гессен-кассельских ландграфов перешли в распоряжение Майера Ротшильда, и он сумел распорядиться ими как нельзя лучше. Если те деньги, какие он получил от отца и приобрел собственными  меняльными операциями, можно сравнить с долотом, стамеской и вообще какими-нибудь ручными инструментами, то, увидя в своей кассе гессен-кассельские миллионы, он стал владельцем совершеннейших паровых машин: прежнее ремесло обратилось в громадную фабрику, где вместо грошей вырабатывались сразу целые партии денежного товара – тысячи и сотни тысяч золотых монет…

…Без всякого сомнения признаю я за первым Ротшильдом выдающиеся, скажем даже, исключительные финансовые таланты, его терпеливость, настойчивость, умение, выждав минуту, бить наверняка. Но, повторяю, я сомневаюсь, чтобы фирма Ротшильдов стала тем, чем она есть, не явись на сцену эти могучие кассельские 56 миллионов талеров золотом. В биографии Майера – Амшеля они занимают выдающееся и даже исключительное место…» ( 56  , сс. 408, 411).

Откуда, однако взялись эти 56 миллионом талеров золотом, управление которыми гессен-кассельский ландграф предоставил Майеру Ротшильду? Кроме обычного для абсолютистских правителей источника доходов в виде налогового пресса, выжимавшего все соки из крестьянства, у гессенского ландграфа был и другой метод обогащения, не столь частый даже в те бесстыдно – нелицемерные времена. Он продавал своих солдат Англии для ее войн сперва против восставших американских колонистов, а затем против Французской республики! ( там же, с. 412). Так что, когда апологеты капитализма рассуждают о труде, прилежании и предпринимательском таланте как средствах создания капитала, им можно только плюнуть в глаза.

Основы современного капитализма были заложены в эпоху меркантилизма ( 16 – 18 века) и заложены никем иным, как абсолютистским государством. Именно оно, выжимая крестьянство налогами до нитки и беспощадно грабя народы колоний, создавало капиталы, которые передавало затем, тем или иным образом, буржуазии. 

Капитализм хоть в какой-то степени свободной конкуренции – это не правило, а исключение в истории капитализма. В сколь-нибудь полном виде он просуществовал только в Англии – несколько десятилетий во второй половине 19 века. Ему предшествовал меркантилизм, за ним последовал государственно-монополистический капитализм. С начала 20 века усиление роли государства в капиталистической экономике стало до такой степени заметным, что ее должны были признать марксистские исследователи империализма (Люксембург, Гильфердинг, Бухарин, Ленин).

Переход к современному упадочному, государственно-монополистическому капитализму окончательно осуществился в 1930-1940-е годы. В большинстве стран он был выполнен буржуазными антифашистскими режимами, в ряде стран – режимами фашистскими. Отношения между государством и капиталом при фашизме очень правильно и красиво описаны в изданном в 1945г. антифашистском сборнике «Палачи Европы»:

«… Гитлеровская клика – вожаки фашистской партии – такие же Янусы, как и их хозяева [на самом деле – кто кому был хозяином – Тиссен Гитлеру или Гитлер – Тиссену – еще очень большой вопрос – М.И.]. Разница лишь та, что капиталисты были сперва предпринимателями и «служащими» своих предприятий, и потом стали чиновниками, а фашистские вожаки проделали тот же путь в обратном порядке: сперва они стали крупными чиновниками, распоряжающимися государственной казной, а потом и потому – «служащими» предприятий, заинтересованных в их благоволении и «содействии», а под конец – предпринимателями и капиталистами. Но порядок, в каком совершалась эволюция, последовательность периодов не так уж интересны. Важен конечный результат. Важно то, что верхушка фашистской партии переплелась с плутократами, во многом приравнялась к ним и слилась с ними воедино…

…Эти бандиты не имеют вида апашей. Они шьют свои костюмы у лучших портных и выглядят джентльменами. У них нет в руках фомки и отмычки – у них бразды правления. Одни из них управляют государством и потому владеют капиталом. Другие владеют капиталом и потому управляют государством. Те и другие с годами перемешались между собой, сплелись воедино» (Иван Лежнев) ( 42  , сс. 14 – 15).

 «… Геринг как германский диктатор хозяйства располагает неограниченными государственными средствами для создания новых предприятий в рамках своих «имперских заводов». Кроме того, Геринг глава своих «имперских заводов» и их крупнейший акционер. Но этого мало. Как рейхсмаршал, как командующий вооруженными силами он является также крупнейшим покупателем своих изделий. Вот так выглядит на самом деле тотальный империализм, претворенная в жизнь мечта монополистического капитала: в одном лице государственная власть, военная мощь, экономическая мощь. В гордиев узел связаны владение акциями, законодательство, вооруженные силы, производство, закупка и продажа. И это чудовище, которое присосалось к народному достоянию сотней ртов, которое имеет одну голову и набивает один живот, с циничной издевкой называют «немецким социализмом»» (Петер Виден) (там же, с. 194).

После поражения фашистского блока во Второй империалистической войне сращивание государства и капитала не исчезло, возврата к капитализму 19 века не произошло. Как писали итальянские левые коммунисты, фашисты проиграли войну, но фашизм в ней победил. Он сделал свое дело, осуществил перевод буржуазного мира в его новую стадию – стадию государственно – монополистического капитализма.

Взаимозависимость капитала и государства никуда не исчезла и после так называемой  неолиберальной волны 1970-1990-х годов. Эта неолиберальная волна означала лишь совместный слом государством и капиталом «классового компромисса» прежних лет, отказ от всех уступок, вырванных у них ранее пролетариями, переход в тотальное наступление против пролетариата. Требуя отказа от социальных гарантий неимущим, капитал очень даже любит «социальные гарантии» для себя любимого, и господа буржуа поднимают истошный вопль, лишь только им покажется, что где-нибудь задеты «интересы отечественного товаропроизводителя». Поддержка и защита со стороны государства столь же нужна крупному капиталу в его конкуренции на мировом рынке, как и защита авторитетной «крыши» мелкому торговцу на базаре. Как очень правильно сказал несколько лет назад кто-то из американских журналистов, невидимая рука рынка нуждается в защите видимого кулака государства, и компания «Мак – Дональдс» может процветать лишь при условии, что ее хозяева дружат с государством, владеющим военными  самолетами «Мак – Дуглас».

Современная эксплуататорская система – это двухголовый дракон. Одна из его голов –Государство, другая – Капитал. Убить дракона можно, лишь отрубив обе его головы.

* * *

Капитализм в России не знал и того короткого периода относительно свободной конкуренции, через который прошел английский капитализм во второй половине 19 века. Тесное сращивание государства и капитала характеризует российский капитализм на протяжении всей его истории – и до 1917г., и в 1917 – 1991гг., и после 1991г.

Объясняется это вовсе не некими извечными особенностями России, не свойствами мифического «русского духа». Отличия капитализма  в России от капитализма в Западной Европе изначально были лишь количественными, и то, что эти количественные отличия превратились в качественные, объясняется исходом классовой борьбы в России в 15 – 18 веках.

Киевская Русь не отличалась каким–то особым деспотизмом и самодержавием по сравнению с современной ей Западной Европой. Это была страна вольных городов, однако, как писал крупнейший русский историк – марксист М. Н. Покровский,  «наемный сторож в городе, князь был вотчинником – хозяином  в деревне… Вопрос, какое из двух прав, городское или деревенское, возьмет верх в дальнейшем развитии, был роковым для всей судьбы древнерусских «республик». В конечном счете, как известно, перевес остался за деревней» ( 47, т. 1, с. 89). Крах Киевской Руси был обусловлен наложившимися друг на друга изменением мировых торговых путей и монголо-татарским нашествием. После этого центр народной жизни был перенесен на северо-восток.

В Московской Руси вече (хотя и оно существовало спорадически в Москве 14 века) никогда не играло такой роли, как в городах Киевской Руси, а вскоре и совсем было забыто. Однако вплоть до начала 18 века, до Петра, не прекращалась, то явная, то скрытая, борьба городского бюргерства и плебейства за освобождение от давящей пяты абсолютизма. Поражение посадских людей в этой борьбе было до такой степени, катастрофическим, что эта линия русской истории, линия борьбы предбуржуазии и предпролетариата оказалась затем почти полностью забытой. В русской литературе есть много народных и поздних, авторских, песен о крестьянских восстаниях, о Разине и Пугачеве, но лишь одно революционно – буржуазное произведение – гениальная «Песня о купце Калашникове» Лермонтова.

Решающий разгром произошел в конце 17 – начале 18 веков. Среди служащих эксплуататорам историков безоговорочно преобладает апологетическая в отношении Петра Первого позиция, преобладала она со сталинских времен и в «советской» литературе. Подобная апологетика мешает понять классовый характер общественной борьбы того времени, в результате чего советские историки «проглядели» потерпевшую поражение демократическую революцию 1682г – пик бунташного 17 века. На короткое время мелкие самостоятельные производители, обученные военной службе, - стрельцы захватили власть в столице московского царства. Здесь нет возможности рассматривать, в силу каких причин они ее затем в том же году потеряли, и власть была перехвачена либеральным крылом эксплуататоров во главе с царевной Софьей, после чего в 1689г. либеральная группа эксплуататоров была свергнута еще более хищной и алчной эксплуататорской группой во главе с Петром. Попытка стрельцов в 1698г. переиграть проигранную в 1682г. революцию была утоплена в крови, и прогрессивный тиран собственноручно рубил головы плебейским революционерам – стрельцам. После этого последовал разгром Астраханского восстания и казацко-крестьянского восстания Булавина. Ушедшие в Турцию соратники Булавина во главе с Игнатом Некрасовым стали первыми в России представителями сознательного народного республиканизма.

Все эти городские, крестьянские и казацкие восстания были борьбой мелких производителей города и деревни за освобождение от гнета абсолютистского капитализма. Но восторжествовал последний, и торжество его длится вот уже три столетия.

Именно при Петре Первом в России появляется в значительных масштабах мануфактурное производство. Однако если на немногочисленных мануфактурах предшествующего периода работали вольнонаемные работники, то Петр пожаловал русских капиталистов правом владеть крепостными и посессионными крестьянами, вслед за чем вольнонаемный труд на мануфактурном производстве надолго был оттеснен на задворки. Петровские мануфактуры в большинстве своем были построены за казенный счет, являлись государственными предприятиями, затем, однако же, подверглись приватизации, которая не вывела их из-под государственного контроля, а  всего лишь изменила его методы. Как пишет историк Е. В. Анисимов:

«Внимательно вчитавшись в условия передачи мануфактур, мы увидим, что компания не обладает правами настоящего владельца капиталистического предприятия. Она осуществляет лишь вариант своеобразной аренды, условия которой четко определяются государством, имеющим право их изменить, вплоть до возвращения в казну отданного завода и даже до конфискации построенного на своем «коште»… государство гарантирует предпринимателю владение его собственным заводом лишь до тех пор, пока тот … будет бесперебойно поставлять в казну необходимую продукцию. В противном случае предприятие могло быть конфисковано.

Именно своевременное выполнение казенных заказов было главной обязанностью предпринимателя. И только излишки сверх того, что сейчас называется «госзаказом», он мог реализовать на рынке. Частное предпринимательство было, таким образом, жестко привязано к к государственной колеснице системой государственных заказов преимущественно оборонного значения… Вот почему впоследствии оказались тщетны попытки внести усовершенствования в примитивное производство, ибо заинтересованности в его расширении и развитии при стабильности заказов и сбыта через казну не было. Многочисленные льготы для части предпринимателей работали в том же направлении, ибо означали насильственную ликвидацию конкурентов» (1 , сс. 282 – 283).

Если мы спросим, откуда государство брало деньги, которые затем в виде платы за госзаказы отдавало капиталистам, ответ прост: у крестьянства, обдирая его налогами.

Петр Первый не случайно был любимцем русских эскплуататорских историков. Именно он создал русский абсолютистский капитализм, без особых изменений просуществовавший до 1917г., а с некоторыми изменениями существующий и по сей день.     

 Современный российский историк экономики Владимир Мау дает следующее описание экономической системы царской России:

«Прежде всего государственная власть должна была обеспечить мобилизацию денежного капитала через налоговую систему и перераспределить формируемые таким способом средства в пользу крупной промышленности, покровительствовать отечественной индустрии при помощи соответствующих средств экономической политики, изыскивать валютные ресурсы для импорта машин и оборудования, создавать благоприятные условия для притока иностранного капитала. При этом вся тяжесть подобной политики ложилась на крестьянство – оно было основным налогоплательщиком империи (80% всего населения) и давало основные экспортные ресурсы. Высокие налоги существенно ограничивали покупательный спрос крестьянства на рынке промышленных товаров, а перераспределительная активность делала промышленность относительно независимой от спроса основной массы населения. Экономические взаимоотношения между городом и деревней тем самым оказывались в значительной степени опосредствованными государственной властью, что существенно влияло на сам механизм функционирования народного хозяйства» ( 34, с.15).

Иными словами, государство являлось необходимым элементом капиталистического накопления, так как именно оно «перераспределяло» в его пользу отнятые у крестьянина средства. Капиталистической эксплуатации подвергался, таким образом, не только промышленный рабочий, но и крестьянин.

Решающая роль государства в развитии капитализма в России бросалась в глаза многим серьезным исследователям конца 19 – начала 20 веков (смог не увидеть ее только автор книги «Развитие капитализма в России» В. Ильин – будущий В.И. Ленин). Например, американский экономист Джекобсон в начале 20 века писал:    

 «Никогда, может быть, в истории человечества деятельность правительства в чисто промышленной [курсив автора] области не была столь широкой и всеобъемлющей, как за последний период русской истории. Русское правительство с помощью центрального государственного банка контролирует финансовое положение страны: оно владеет и управляет 2/3 всей железнодорожной сети и 7/8 всех телеграфов. Почти 1/3 земель и 2/3 лесов все еще в его непосредственном заведывании. Оно владеет наиболее ценными рудниками и обрабатывает в своих заводах продукты, добытые из этих рудников. Оно продает все спиртные напитки, потребляемые свыше чем 120-миллионным населением, и скупает весь спирт, необходимый для народного потребления. Русское государство, как было правильно указано, «самый крупный землевладелец, самый крупный капиталист, самый крупный строитель железных дорог и самый крупный предприниматель во всем мире»»  ( 38, сс. 139 – 140).

С Джекобсоном был согласен немецкий буржуазный экономист Шульце – Геверниц:

«…Как мы видели, вся деловая жизнь в России еще и теперь зависит от инициативы министра финансов. Существующий крупный капитал обладает как раз наименьшей самостоятельностью по отношению к государству, т.к. его деятельность зачастую основана на государственном поощрении и привилегиях, как в период старого меркантилизма…

…Нигде частный банковский мир не находится в такой зависимости от министра финансов, как в России. Если последний – человек энергичный, то частные банки – просто оружие в его руках» ( 62 , сс. 399, 432).

Вообще, читая филлипики против «бюрократического капитализма» русских либералов начала 20 и начала 21 веков, убеждаешься, до какой степени современный русский капитализм не изменился сравнительно с капитализмом царской России. Так, в 1906 году известный правовед, сперва либерал, а потом марксист М.А. Рейснер писал:

«… В непостижимом ослеплении Европа не замечала никакой разницы между русским полицейским государством и правовым государством нового времени, и открывала России кредит в тех же же размерах, как Англии, Франции и т.п. И только теперь, когда русские чиновники сумели заполучить из-за границы миллиарды чужих денег, только теперь стало ясно, что в России нет частной промышленности в европейском смысле слова, нет капиталов, независимых от государственного сундука, нет потребителя, который мог бы оплатить индустриальный подъем, не существует, наконец, самостоятельного национального хозяйства, которое было бы сколь-нибудь свободно от фискального вмешательства, фискальных интересов, фискальной тирании. И нечего говорить, что безответственное и бесконтрольное чиновничество, в руки которого попали все грандиозные предприятия казны, сделало со своей стороны все, чтобы обесценить их и в финансовом, и в культурном отношении. То, что за границей служит действительной общественной пользе [ здесь у Рейснера сказывается идеализация «цивилизованного» капитализма, свойственная многим тогдашним марксистам - М.И.], у нас послужило к наполнению карманов ненасытной бюрократии, и под всеми культурными начинаниями слишком поздно обнаружились финансовый фанатизм, с одной стороны, и грабительство, с другой. Оболочка культурного производства свалилась, остался уродливый остов полицейской машины. И, страшно подумать, на ее позолоту ушли миллиарды» ( 50,  сс. 21 – 22).

Но лучше всего характер русского капитализма понимали революционеры – народники, которые, вопреки марксистской мифологии, не были закоренелыми субъективистами и идеалистами, но умели применять метод исторического материализма намного лучше русских марксистов 1890 –  х годов. 

В передовой статье №1 «Народной воли» говорилось «Наше государство – совсем не то, что государство европейское. Наше правительство – совсем не комитет от господствующих классов, как в Европе, а самостоятельная, для самой себя существующая организация, иерархическая, дисциплинированная ассоциация, которая держала бы народ в экономическом и политическом рабстве даже в том случае, если бы у нас не существовало никаких эксплуататорских классов. Наше государство владеет, как частный собственник, половиной русской территории; большая половина крестьян – арендаторы его земель; по духу нашего государства все население существует, главным образом, для него. Государственные повинности поглощают весь труд населения и – характерная черта – даже в карманы биржевиков и железнодорожников крестьянские гроши стекаются через государственное казначейство. Создавая и поддерживая всякую эксплуатацию, сжимая и поддерживая всю страну в своих железных когтях, подавляя всякую жизнь, мысль и инициативу, наше государство представляет что-то вроде тех сказочных чудовищ, которых умилостивливали человеческими жертвами и для борьбы с которыми нужно было особое вмешательство небесных сил» ( 36 , с.58).

Автором этой передовой статьи в «Народной воле» был Лев Тихомиров, ведущий теоретик партии «Народная воля».Судьба замечательного революционного публициста  Тихомирова кончилась очень печально. Он психически сломался в эмиграции и стал идейным ренегатом, монархистом и черносотенцем. Однако подобно тому, как жалкий конец Плеханова, Зиновьева или Бухарина не отменяет заслуг, совершенных ими в период, когда они были сильными, так и судьба Тихомирова – ренегата не лишает замечательной ценности анализ Тихомирова – революционера.

Этот свой анализ он продолжил во втором номере «Народной воли»:

«История создала у нас на Руси две самостоятельные силы: народ и государственную организацию. Другие социальные группы и поныне у нас имеют самое второстепенное значение. Наше дворянство, например, вытащенное на свет божий за уши правительством, оказалось, однако, несмотря на все попечения решительно неспособным сложиться в прочную общественную группу и, просуществовав едва сотню лет, ныне совсем стушевалось, расплылось и слилось отчасти с государственной организацией, отчасти с буржуазией, отчасти так, неизвестно куда девалось… В настоящее время наша буржуазия составляет… не более, как ничем не сплоченную толпу хищников, она не выработала еще ни сословного самосознания, ни миросозерцания, ни солидарности… Наш буржуа – не член сословия, а просто отдельный умный и неразборчивый в средствах хищник, который в душе сам сознает, что действует не по совести и правде. Без сомнения, это – явление временное,… если буржуазию не подсечет в корне общий переворот наших государственных и общественных отношений. Мы думаем, что он очень возможен, и если он действительно произойдет, то буржуазия наша так же сойдет со сцены, как сошло дворянство, потому что она, в сущности, создается тем же государством.

Создается она государством отчасти вполне сознательно и преднамеренно, отчасти является как неизбежное последствие тех условий, в которые государство вгоняет народ и которые не могут не выдвигать из массы хищническое кулацкое сословие.

Вызывая появление буржуазии самим фактом своего существования,  современное государство в отдельных случаях и совершенно сознательно вытягивает ее в люди. Вспомним историю нашей промышленности. Создавались даже такие отрасли фабричного производства, которые и поныне живут только покровительственным тарифом, например, хлопчатобумажная, убившая народные кустарные промыслы. Целые княжества создавались для горнозаводчиков, и сотню лет население Урала было отдано в рабство капиталистам, не умевшим вести дело даже так, как вели дело сами рабочие, оставаясь без хозяев (при Пугачеве). Железнодорожное дело представляет у нас также единственные в мире картины: все дороги построены на мужицкие деньги, на деньги государства, неизвестно зачем раздарившего сотни миллионов разным предпринимателям.  [как видим, все это как будто сейчас сказано!] Точно также мужицкое золото лилось из пустого кармана правительства для поддержания биржевых спекуляций. Эта отечественная нежность правительства по отношению к буржуазии – факт, требующий вовсе не доказательства, а только указания, и мы указываем на него для того, чтобы лучше оттенить то обстоятельство, что у нас не государство есть создание буржуазии, как в Европе, а наоборот, буржуазия создается государством.

Самостоятельное значение нашего государства составляет факт чрезвычайно важный, потому что, сообразуясь с ним, деятельность социально – революционной партии должна принять совершенно особый характер. Россия, собственно говоря, представляет нечто вроде обширного поместья, принадлежащего компании под фирмой «Русское государство». Экономическое и политическое влияние, экономический и политический гнет здесь, как и быть должно, сливаются и сводятся к одному юридическому лицу – к самой этой компании. При таких условиях политическая и экономическая реформы становятся так же совершенно неотделимы друг от друга и сливаются в один общегосударственный переворот. Непосредственным источником народных бедствий, рабства и нищеты является государство… Современное государство действительно самый страшный, самый крупный враг и разоритель народа во всех отношениях» (там же, сс. 34 – 36).

Как видим, Тихомиров за 25 лет  до Парвуса, Троцкого и Ленина пришел к теории перманентной революции, то есть к пониманию того, что в силу срощенности русского капитализма с самодержавием русская революция будет иметь одновременно антифеодальный и антибуржуазный характер, будет революцией и против самодержавия, и против буржуазии (на языке революционеров того времени буржуазно – демократическая революция называлась «политической революцией», а революция антибуржуазная – «социальной» или «экономической»). Так что прав, еще как прав был Плеханов, когда в 1918г. говорил:

«Ленин, Троцкий и другие, 20 лет шедшие с марксистами, в сущности сделались народниками после Февральской революции. Они действуют по программе Тихомирова и следуют совету Бакунина…» ( 59, с. 364).

И действительно, все лучшее в большевизме шло не от социал-демократического марксизма, а от революционного народничества…

Вера Фигнер в своих воспоминаниях так резюмирует взгляды «Народной воли» по вопросу о роли государства в развитии капитализма в России: «В то время, как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как, во времена давно минувшие, эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России; народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а затем отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу 18 века обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян; так в новейшее время, освободив в 1861г. крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного народного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы, обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовый доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200% и более. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог, доходивший до 40 – 50 рублей на взрослого работника.

Создав таким способом громадный государственный бюджет, 80 – 90% которого доставляется низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие такие насущные народные потребности, как народное образование и т.п. Такое положение вещей вполне соответствовало тому принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь стремилось к созданию буржуазии. Вместо того, чтобы взять сторону народного хозяйства [в народнической терминологии так именовались крестьянское землевладение и кустарные промыслы], оно поддержало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целые 20 лет со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала; субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону, и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких хищников…

…Государственная машина являлась при таких условиях настоящим Молохом, которому приносится в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина» (36, сс. 58 – 60).

Решающую роль  самодержавного государства для развития русского капитализма в России подчеркивали народнические теоретики и более позднего периода. В написанной в 1901г. статье «По поводу сорокалетней годовщины освобождения крестьян» замечательный революционер – народник Леонид Шишко, более 40 летней боровшейся за освобождение трудового народа, и прошедший путь от Большого общества пропаганды до Партии социалистов – революционеров, следующим образом рассматривал развитие русского капитализма:

«Российская абсолютная, полуазиатская монархия сумела хорошо приспособиться к самому новейшему фазису западноевропейской промышленной жизни, сумела выйти из финансового кризиса, учетверить свой бюджет и заменить свое прежнее, дореформенное хищничество и казнокрадство капиталистической формой эксплуатации земледельческого населения. Нельзя не подивиться тому искусству, с каким были пущены при этом в ход все новейшие орудия, выработанные западноевропейским промышленным развитием: железные дороги, банки, косвенные налоги и, наконец (путем покровительства крупной промышленности) машинное производство. Но все эти усовершенствованные способы эксплуатации явились у нас не результатом внутреннего экономического роста, как на Западе, а были перенесены на нашу девственную почву в качестве простых фискальных орудий; они были как бы оторваны искусственно от западноевропейской промышленной системы, чтобы служить у нас не промышленной, а чисто фискальной цели: правительственной эксплуатации народных масс. Но вместе с тем они послужили также и еще одной цели: они явились орудиями первоначального накопления для нашей нарождавшейся буржуазии, причем ту роль, какую играло на Западе в 15 и 16 веках туземное население тропических колоний, сыграло у нас только что освобожденное крестьянство…

Распашка до полного истощения почвы всех надельных и арендованных земель нашим многомиллионным крестьянством, продажа им максимального количества хлеба и сокращение им до минимума собственного бюджета – вот истинный источник финансового и военного могущества нашего пореформенного государства. Это была чисто хищническая эксплуатация прежних же народных производительных сил при помощи железных дорог и кредитных учреждений путем выколачивания податей и огромных налогов на потребление.

Промышленное развитие явилось при этом как бы побочным продуктом в непосредственной связи с внешними займами и грандиозным казнокрадством. 60-е и 70-е годы нашей пореформенной экономической жизни были, как известно, наполнены железнодорожными концессиями, колоссальным разграблением башкирских и кавказских земель и банкирскими операциями; и за это именно время целые миллиарды народных денег были пущены у нас в капиталистическое обращение, но не путем каких-либо производительных операций, а благодаря самому примитивному расхищению казны; они просто были разворованы и разошлись по карманам концессионеров и казенных подрядчиков. Другие миллиарды были приобретены нашей нарождавшейся буржуазией путем торговой эксплуатации: скупкой крестьянского хлеба и перепродажей помещичьих земель и лесов. На этой почве нещадного правительственного грабежа и полного разорения земледельческого населения и выросла наша капиталистическая промышленность. Такова ее первоначальная история, которая не могла не оказать влияние и на все ее дальнейшее развитие.

Наша капиталистическая промышленность несет в себе неизгладимые следы своего происхождения. Ее сходство с западноевропейским капитализмом во многих отношениях только внешнее. Это всего более отражается на политической физиономии нашей буржуазии. Будучи детищем или даже побочным продуктом деспотического режима, она находится в полной зависимости от всего, что касается экономической жизни; она обязана ему не только источниками своего первоначального накопления, но также и искусственным сохранением всего ее экономического существования, созданием для нее совершенно искусственных внутренних экономических условий. Нет сомнения, что и западноевропейский капитализм постоянно нуждается в государственной поддержке: охранительных пошлинах, колониальных войнах и т.д. Но несомненно также и то, что только деспотический режим способен создать и поддерживать те внутренние экономические условия, при которых процветает у нас капиталистическое производство: чтобы затрачивать миллиарды на железные дороги и казенные заказы при умирающем с голода населении; чтобы заставлять это буквально умирающее с голода население платить двойную и тройную цену за предметы первой необходимости: железные изделия, бумажные ткани, сахар или каменный уголь; чтобы при этом уплачивать еще огромные, многомиллиардные субсидии и …премии нашим заводчикам, - для всего этого, безусловно, необходимо, чтобы земледельческая масса была лишена всякого представительства, чтобы она была политически подавлена и безгласна. При малейшем проблеске политической свободы эта чудовищная система должна рухнуть; а между тем на этой именно системе и зиждется наш капитализм…

…фактически наш настоящий государственный строй питается почти исключительно соками нашего голодающего земледельческого населения, которое и составляет его главную экономическую опору» (64, сс. 96 – 97). 

На Третьем съезде Партии социалистов – революционеров в конце мая – начале июня 1917г. правый эсер И. А. Прилежаев в своем докладе по социально – экономическому положению как о деле общеизвестном сказал:

«Наша промышленность находилась в полной зависимости от иностранных предприятий в смысле орудий производства. Наша промышленность ничего не создавала, и ее творческая мысль была чрезвычайно слабой… Еще слабее наша промышленность, вернее, класс промышленной буржуазии проявил себя в смысле социального творчества… Наша промышленность всегда жила подачками правительства, всегда жила благодаря тому, что была китайская стена покровительственных пошлин, отгораживающая ее от заграничной конкуренции. Она была тепличным растением, и с началом войны с особой силой обнаружила свои слабые стороны» ( 43, с. 190).

То, что русская буржуазия была тепличным растением, нежизнеспособным без правительственной опеки, проявилось в чрезвычайно забавном эпизоде, относящемся к последним дням существования старой буржуазии. Когда летом 1918г. в Самаре победила «демократическая контрреволюция», правые эсеры, возглавлявшие Комуч, как и подобает социал-соглашателям, решили провести денационализацию и вернуть капиталистам предприятия, экспроприированные у них самарскими максималистскими и большевистскими советами. Но не тут-то было. Денационализация столкнулась с сопротивлением … самих капиталистов, отказывающихся получать обратно принадлежавшие им прежде предприятия. Если денационализация мелких и средних предприятий прошла без проблем, то крупные капиталисты Самары заявили, что возьмут назад свои бывшие предприятия, лишь если получат, во-первых, право увольнять рабочих по собственному усмотрению; во-вторых, возмещение убытков, понесенных во время национализации, и в – третьих, самое интересное, субсидии на особо льготных условиях и крупные казенные заказы или поставки. В результате денационализация крупных предприятий так и не состоялась (  27, сс. 128 – 129).

Как видим, самарские крупные капиталисты признали, что без государственной диктатуры, которая скрутит рабочих в бараний рог и даст крупному капиталу льготные субсидии и казенные заказы, крупный капитал в России никаких прибылей получить не может, а потому без правительственной поддержки не стоит и браться за «предпринимательство». 

Даже после того, когда песенка старых русских эксплуататорских классов была спета,  и их тени вели загробное существование в эмиграции, бывшие русские капиталисты не могли избавиться от «влеченья, рода недуга» к бывшим сановным бюрократам. Очень правый меньшевик Ст. Иванович (Португейс) написал когда-то статью «Ташкентцы за границей», где описывал монархический съезд в Париже в 1926г. – съезд, на котором русские купчины в эмиграции стояли по струночке перед бывшими урядниками и исправниками, хотя у последних давно уже не было реальной власти.  Иванович находился на крайне правом фланге меньшевиков, и в гражданскую войну занимался вербовочной деятельностью в пользу Деникина, тогда как сама меньшевистская  партия, с декабря 1917г. руководимая левым, мартовским крылом, стояла за военную защиту Советской России. Но холуйство и пресмыкательство русской буржуазии перед дворянской реакцией допекло даже ультраправого меньшевика Ст. Ивановича:

«… Торгово – промышленная группа в эмиграции в известном смысле повторила здесь [на монархическом съезде] историю русской торгово – промышленной буржуазии в самой России. И там она боялась дикого помещика, Совета объединенного дворянства и всей дворянско – бюрократической махины русского самодержавия. Но боязнь свою она не сумела превратить в законченную классово – политическую акцию. Организовавшись весьма недурно как класс против рабочих, русская торгово – промышленная буржуазия не сумела организоваться как класс против феодально – самодержавного строя. Октябризм был пределом политического радикализма компактных масс русской буржуазии, но октябризм в самой основе своей был компромиссом между новым и сравнительно молодым классом буржуазии и старым разлагающимся дворянством.

В итоге русская революция, вырывшая запоздалую могилу русскому дворянству, вырыла и преждевременную могилу русскому торгово – промышленному классу. Политическая дряблость и связанность с дворянской бюрократией русского капитализма была одной из главнейших причин трагического поворота русской революции.

Но то, что там, внутри России, было трагедией, в эмиграции превратилось в фарс. Опять представители русской буржуазии не смогли преодолеть влеченье, род недуга к союзу с дворянской реакцией. Если внутри России этот союз был преступлением против длительных интересов собственного класса [как и следует ждать от меньшевика, притом очень правого, Иванович считает непониманием русской буржуазией ее классовых интересов именно то, что было их правильным пониманием, пониманием русской буржуазией своей нежизнеспособности без опеки самодержавного государства – М.И.], то он по крайней мере давал временные выгоды: охрану от слишком больших притязаний рабочего класса. Но что, кроме демонстрации самозабвенного бескорыстия, мог собою представлять союз с реакцией в обстановке эмиграции?…» ( 17, с. 481).

Если мы провели столь обширный экскурс в историю дореволюционного капитализма в России, то сделали это с целью продемонстрировать, что зависимость русской буржуазии от государства не является следствием «70 лет коммунистического тоталитаризма» и уж тем более злой воли отдельных лиц. Русский капитализм обречен быть капитализмом бюрократическим, обречен на зависимость от самодержавного государства, и уничтожить самодержавие в России невозможно, не уничтожая одновременно капитализм. Это нужно помнить все время, оценивая перспективы «народного фронта» в современной России.

Объяснение этой особенности русского капитализма дано в замечательной работе Л. В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса» (см.  35). Состоит оно в том, что в силу неблагоприятных природных условий России  для нормального воспроизводства рабочей силы, если оно будет предоставлено «естественным законам рынка», требуется сравнительно высокая зарплата, что делает чрезвычайно низкой прибыль. В 17 веке, когда на немногочисленных русских мануфактурах работали вольнонаемные рабочие, их оплата включала, по мнению Л. В. Милова, не только необходимый, но и часть прибавочного продукта, что делало  мануфактурное производство для частных капиталистов просто нерентабельным (там же, с. 487). Функция петровских реформ и состояла как раз в том, чтобы согнуть работника в бараний рог, заменив вольнонаемный труд крепостным, при котором работник не только навсегда забудет о достававшейся ему прежде части прибавочного продукта, но и будет отдавать хозяину часть необходимого продукта.

С 17 века природные условия в России в данном отношении не изменились. По прежнему русский капитализм может существовать и быть рентабельным лишь при условии крайне низкой зарплаты работников. Говоря словами современного  марксиста Т. Кутха, «крайне низкая зарплата и придавленный ею рабочий класс -- единственная реальная основа "новой" российской экономики. На ней она сформировалась в 90-е годы и вместе с ней же грозится неотвратимо рухнуть» ( 25), Именно поэтому русский капитализм, как и 100, 200, 300 лет назад,  невозможен без самодержавного государства, скручивающего работника в бараний рог. «Чем самодержавнее исправник, тем кулаку легче грабить» ( 36, с.65), - так характеризовал когда-то ситуацию Н.К. Михайловский. Чем самодержавнее мент, обдирающий рабочего – таджика или молдаванина на стройке в Москве, тем легче хозяину строительной компании грабить того же рабочего.

В 1910г. Рябушинский, один из самых оппозиционных по отношению к самодержавию, и притом классово – сознательных русских капиталистов, выражал надежду, что недалек уж день,  когда купец Калашников снова выйдет на бой против опричника Кирибеевича. Подобные надежды оказались напрасны во времена Рябушинского, и нет оснований считать, что они сбудутся во времена Ходорковского. Купцу Калашникову, непокорному средневековому бюргеру, отрубили голову, если не при Иване Грозном, как думал Лермонтов, то при Петре Первом, а наследники Калашникова осознали, что под опекой опричников кирибеевичей можно получать такие прибыли, что не грех поделиться с кирибеевичами не только своей женой, но даже частью прибылей. Так что бороться с кирибеевичами досталось на долю  наследников не купца Степана Калашникова,  а его тезки – Степана Тимофеевича Разина, то есть на долю крестьянских и пролетарских революционеров…

* * *

Чтобы не быть неверно понятыми, мы должны подчеркнуть, что тесная связь капитала или государства вовсе не является исключительной особенностью России. В разных формах и в разной степени она присуща всему капитализму во всех странах и во все периоды истории. Если мы говорим здесь преимущественно о связи капитала и государства именно в России, то это объясняется темой статьи…

Кроме того, следует еще раз сказать, что в западноевропейском центре мирового капитализма взаимоотношения капитала и государства прошли три основные стадии. Сперва капитализм рос под прямым покровительством абсолютистского и олигархического государства, грабящего в его пользу крестьянство своих стран и народы колоний. Этот период охватил несколько столетий европейской истории и наиболее часто называется меркантилизмом.

Второй период занял, условно говоря, вторую половину 19 века. Именно в этот период относительная обособленность капитала и государства, «экономики» и «политики» имела наибольший характер, что и привело, как мы видели, к печальной ошибке Карла Маркса, перенесшего черты современного ему английского фритредерского капитализма на весь капитализм.

Наконец, третий период начинается где-то на рубеже 19 и 20 веков. В марксистской литературе он получил названия «империализм» или «государственно – монополистический капитализм». В этот последней стадии капитализма происходит сращивание капитала и государства, экономической и политической власти в одного двуглавого монстра.

Особенность стран зависимого, периферийного капитализма состоит в том, что из-за того, что развитие капитализма в них имело зависимый и запоздалый характер, они практически не знали второй стадии. Они не прошли через фритредерский, свободноконкурентный капитализм (сколь не была бы «свобода конкуренции» условной и относительной даже для Англии 19 века), но перешли сразу от слияния государства и капитала, характерного для раннего капитализма, капитализма эпохи первоначального накопления капитала, к слиянию государства и капитала, присущему позднему, упадочному капитализму. В результате слияние капитала и государства в странах периферийного капитализма приняло особенно чудовищный характер…

* * *

В «советский» период российского капитализма  сращивание государства и капитала достигло своего апофеоза. На какой-то период времени, с конца 1920-х до начала 1960-х годов, государство стало почти единственным капиталистическим эксплуататором. Советский Союз стал одним огромным  предприятием, принадлежащим фирме «Сталин энд Компани». Так, во всяком случае, казалось.

Машинное производство является технологическим базисом, необходимой социальной надстройкой которого является капитализм, а не какое-либо другое общество, будь оно бесклассовым или классовым. Объясняется это тем, что при машинном производстве разделение труда достигло уже такого высокого уровня, что централизованное управление производством, вполне возможное при примитивном разделении труда в аграрном обществе, становится уже невозможным, в то же время отсутствуют производительные силы, позволяющие преодолеть разделение труда или даже осуществлять настоящее централизованное управление всем сложным общественным производством – будь это централизованное управление коллективистским или авторитарным, все равно. Именно поэтому рынок является неизбежной формой организации общества, основанного на машинном производстве – хотя никогда и нигде этот реальный рынок не был «свободным рынком» буржуазной мифологии.

При невозможности настоящего централизованного управления неизбежно сохранялась автономия предприятий, а с ней – и тенденция директората вести себя как полноправные собственники предприятий, управляющими которых они являлись. Советский государственный капитализм непрерывно порождал из себя частный капитализм, тенденция к автономии предприятий разорвала бы государственную монополию на куски, не поддерживайся эта монополия методами беспощадного террора. Верховный управляющий фирмы «Сталин энд Компани» без устали рубил головы гидре частного интереса, но они вырастали снова и снова, и если можно говорить о трагедии Сталина, то она именно в том, что он вынужден был вести бой, обреченный на поражение.

Существовавшую при сталинизме экономическую систему С.С. Губанов характеризует следующим образом:

«Практического перехода от формальной национализации к реальной СССР так и не добился…После национализации система общественного воспроизводства не изменилась: как была, так и осталась фабрично – заводской с отдельным отраслевым предприятием в качестве основного звена…

Именно разрозненные предприятия составляли экономический базис советского народного хозяйства, вследствие чего он стойко сохранял частнохозяйственный характер. Направление хозяйственной деятельности предприятий в единое госкапиталистическое русло осуществлялось внеэкономически, усилиями политической надстройки…

Госкапиталистические начала поддерживала политическая надстройка, тогда как частнокапиталистические начала коренились в экономическом базисе. Ведущим звеном в советском госкапитализме выступало государство, но не экономическая система. Под советский госкапитализм так и не удалось подвести адекватный экономический базис…Короче, госкапитализм удерживался внеэкономически, тогда как частный капитализм разрастался экономически…

Госкапитализм удерживался в СССР внеэкономически, а потому постоянно и неотвратимо разлагался экономически, сдавая одну позицию за другой: в планировании, ценообразовании, централизации управления, отношении к прибыли и т.д. В итоге частнокапиталистический базис победил госкапиталистическую надстройку и вернул себе частнокапиталистическую.» (11).

Если при Сталине бочка государственной монополии была скреплена обручем террора, это далеко не было следствием сталинской паранойи, но являлось необходимым условием прогресса всего российского капитализма. Чтобы поднять рентабельность всего хозяйства страны до уровня передового капитализма, нужно было пресекать попытки отдельных предприятий достичь рентабельности, чтобы осуществить первоначальное накопление капитала в стране, нужно было подавлять попытки накопления капитала частными лицами. Лишь только первоначальное накопление капитала, то есть лишение работников средств производства и превращение их в наемных рабов современной капиталистической промышленности было завершено, стальной обруч террора должен был рухнуть с государственно – капиталистической монополии в СССР, после чего ее распад стал лишь вопросом времени. Размышляя о причинах гибели Робеспьера, молодой Гегель написал: «Его оставила великая страшная сила – его оставила необходимость». Сталина тоже оставила необходимость, и победа Хрущева была неизбежной, независимо от поднятого современными сталинистами вопроса, был ли Сталин убит своими бывшими сподвижниками, как Робеспьер, или всего лишь предан ими, как Наполеон.

Частнокапиталистическое предпринимательство, подавляемое и пресекаемое, никуда не исчезло даже в героические годы сталинизма, и отчасти являлось даже официально признанным (артели, кустари и единоличники). Однако, находясь под дамокловым мечом террора, оно деградировало до уровня ремесла, самое большее, рассеянной мануфактуры. О частнокапиталистических тенденциях при сталинизме говорится в хорошей  книге Е. А. Осокиной «За фасадом сталинского изобилия. Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации»:

«Легальный рынок был только видимой вершиной айсберга. Его подводную часть составлял необъятный черный рынок. Под вывесками государственных, общественных, кооперативных учреждений, под прикрытием патентов на индивидуальную трудовую деятельность, колхозной торговли, шефских отношений развивалось частное предпринимательство. Формы экономической мимикрии частного капитала, который маскировался под социалистическое производство и торговлю, были разнообразны…» ( 40, с.10).

Уже сам Сталин, заявив в 1952г. в работе «Экономические проблемы социализма в СССР» о совместимости товарно – денежных отношений с социализмом, признал невозможность подавить эти товарно – денежные отношения в СССР и – чего в упор не желают видеть сталинисты! – стал основоположником «теорий» советских рыночников, предшественником Хрущева и Косыгина. Хрущев и Косыгин всего-навсего сказали «Б», после того, как Сталин сказал «А».

Нужно подчеркнуть, что  причинная зависимость явлений была противоположной той, какой ее считают сталинистские экономисты – антитоварники. Для них победа капитализма в СССР явилась следствием ошибочной идеологии и политики Хрущева, Косыгина и Горбачева, тогда как на самом деле идеология и политика Сталина, Хрущева, Косыгина, Горбачева и прочих деятелей была всего – навсего признанием объективного факта победы капитализма в СССР.

Пока на капиталистическую экономику был надет стальной обруч, частнокапиталистические тенденции не могли перерасти известные пределы, иначе беспощадно срезались. Ситуация стала меняться в новый период государственного капитализма в России, начавшейся после смерти Сталина.

Автономия предприятий существовала как факт и при Сталине. Вот как пишет об этом в упомянутой статье С. С. Губанов: 

«…Да, формально при передаче продукции от одного предприятия другому смены собственника не происходило – зато происходила смена баланса, которая по экономическому значению ничем не отличалась от смены собственника. (курсив С. Губанова – М. И.). Формально средства производства исключались из товарооборота, а на самом деле их оборот как товаров был централизован, на баланс они ставились по стоимости, их изготовителям также возмещалась стоимость их производства…

Обособленные предприятия производили не для собственного потребления, свою продукцию они отдавали в обмен на деньги, критерием эквивалентности служила величина стоимости, производительность определялась вновь созданной стоимостью – налицо все предпосылки товарообмена. Своеобразие заключалось лишь в том, что вместо персонифицированной частной собственности использовалась балансовая, поскольку контрольный пакет акций принадлежал совокупному капиталисту, или, если угодно, совокупному акционеру. (курсив С. Губанова – М. И.)

Конструкция отношений собственности с монопольным акционером никак не в состоянии упразднить товарный характер производства. (мой курсив – М.И.)…

Подобная конструкция обладала несомненными преимуществами по сравнению с обыкновенным капитализмом…(курсив С. Губанова – М. И.) Но от обычного капитализма она отличалась только централизацией рынка, только централизацией товарообмена, только централизацией доходов, занятости, оптовой и розничной торговли, жилищного строительства, здравоохранения, образования.  Само же производство, и организационно, и экономически оставалось таким же, каким было на момент национализации: дезинтегрированным, частнохозяйственным. Никаким иным декреты о национализации и стоимостные планы сделать его не могли. Достаточно было убрать централизацию, – а именно к ней и свелась национализация, - и вся экономика вновь становилась частнокапиталистической…

…На практике советские предприятия все время работали как частнохозяйственные, с тем только отличием, что условия товарно – денежного обращения были в 30 – 50 –е годы жестко централизованными. Но централизация товарообмена вовсе не равнозначна его устранению (курсив С. Губанова – М. И.). Назначение поставщиков и потребителей, назначение цен и объемов – это не уничтожение товарообмена, а лишь его условия. В обмен на поставки предприятие получало выручку, так или иначе эквивалентную стоимости продукции…

Конкуренция переместилась на отраслевой уровень и бушевала между наркоматами и министерствами; стихия и анархия проявлялись в диспропорциях, приписках и дефицитах, притом все более и более разрушительных; инфляцию переименовали в ценовые перекосы; нищету скрывали распределением бедности на трудящиеся массы; безработица маскировалась непроизводительной занятостью; ни на миг не останавливалось и накопление «теневого» капитала. Типичные явления капитализма не исчезли, а приняли иные формы» ( 11).

Лишь только жесткая централизация товарообмена в 1950-1960-е годы начала смягчаться, как тенденция к превращению единой государственно – капиталистической монополии в обыкновенный государственно – монополистический капитализм пошла по нарастающей. Остающаяся  в распоряжении предприятий (т.е. их руководства) прибыль выросла с 27% в 1966г. до 38% в 1970г. и 44% в 1977г. ( 41).  Директора становились во все большей мере полновластными и независимыми от центра управляющими предприятий. (Ясное дело, что полностью самостоятельными и бесконтрольными они стать никак не могли, но речь идет о тенденции к децентрализации власти и собственности господствующего эксплуататорского класса). Тем самым они во все большей мере превращались в настоящих собственников предприятий, прежде принадлежавших всему их классу в целом. Ситуацию очень верно охарактеризовал бывший украинский президент Кучма, который знал ее изнутри, т.к. в 1980 –е годы был директором крупнейшего днепропетровского военного завода «Южмаш»:

«К 1980-м годам советская экономика пришла закрытой, теневой и предельно – бюрократизированной – и тогда же значительная часть собственности, которая продолжала называться государственной, по сути, перестала быть таковой: многие из тех, кто сидел в партийных кабинетах и имел доступ к управлению и хозяйствованию, сделали все, чтобы стать владельцами – пусть не юридическими, но реальными, того, чем они распоряжались. Позднее советское государство уже не могло управлять всей своей собственностью» ( 26, с. 241).

Сталин в «Экономических проблемах социализма в СССР» утверждал, что рынок в Советском Союзе охватывает только предметы потребления, но не средства производства. Для любого человека, понявшего из работ Маркса, что капиталистическая система является целостной и всеохватывающей, была очевидна наивность подобного утверждения. В сталинский период рынок средств производства мерами государственной власти ограничивался, подавлялся, загонялся в тень, но не исчезал, и, как загнанная в глубь организма болезнь, разъедал государственно – капиталистическую монополию. Лишь только степень централизации управления экономикой резко ослабла, как начал бурно развиваться легальный, полулегальный и нелегальный рынок средств производства. Вот что пишет об этом старый немецкий коммунист – маоист Вилли Дикхут в своей книге «Реставрация капитализма в СССР», книге замечательной по богатству собранного материала о реальной экономической системе СССР и всего Восточного блока, но крайне  наивной по объяснению «реставрации капитализма» предательством Хрущева:

«Чтобы предоставить «инициативам» директоров как можно больший простор, «инструкции о государственных промышленных предприятиях» от 1966г. дали заводам право продавать «излишние» машины, транспортное оборудование, сырье и так далее по своему усмотрению. Таким образом, они легко могут преобразовать средства производства, данные им государством, в деньги. В Горьком и Свердловском уже в течение нескольких лет существовали рынки средств производства, куда съезжались представители предприятий со всего Советского Союза, чтобы покупать и продавать государственную собственность. В этих условиях средства производства нередко попадают во владение частных лиц, использующих их для основания «подпольных заводов»». ( 14, с. 107).

Как видим, рынок средств производства в СССР был все еще ограничен. «Частные лица» могли пока еще купить только станки и сырье, необходимые для организации «подпольных заводов», но не государственные заводы. Однако переход к купле и продаже последних был только вопросом времени. В самом деле, если можно покупать оборудование, из которого состоит завод, почему нельзя покупать сам завод?

 «Частные лица», организующие «подпольные заводы», были представители теневой, частнокапиталистической экономики, бурный рост которой пришелся на брежневский период. В. Дикхут описывает ее появление следующим образом:

«… Как мы уже неоднократно подчеркивали, новый капитализм в Советском Союзе – капитализм прежде всего государственно – монополистический. Но подъем прибыли отдельных предприятий и увеличение самостоятельности управленцев широко открыли двери для расширения незаконного или полузаконного частного капитализма. Ибо граница между законным обогащением за счет официальной прибыли и добавочным обогащением за счет незаконных, тайно извлеченных прибылей проведена не слишком четко. Только немногие управленцы упустят возможность получить дополнительные богатства благодаря своему положению. И пока это не вызывает всеобщего недовольства, новая буржуазия предпочитает закрывать на это глаза. Решительные действия предпринимаются только когда растраты и коррупция достигают таких размеров, что новые господа, контролирующие государство, чувствуют себя серьезно обманутыми или когда энергично протестует общественность» ( 14, сс. 154 – 155).

Теневая экономика существовала, впрочем и в сталинский период. Е. А. Осокина так описывает ее деятельность:

«Организаторы подпольного бизнеса скупали сырье на государственных фабриках и заводах, нанимали рабочих – надомников, затем реализовывали товары на рынке, через ларьки государственной торговли, комиссионки и пр. … Миллионерами подпольного бизнеса становились в первую очередь работники государственной торговли – директора и заведующие складов, магазинов, баз, продавцы. Они ничего не производили, но имели доступ к товарному фонду страны, что открывало широкие возможности для спекуляции.» (40, сс. 222, 224). Происходило сращивание государственной власти с подпольным капиталом – до уровня начальников главков (там же, с. 226).

Так что «теневая экономика» брежневских времен не возникла из ничего и не была невесть откуда взявшейся смертоносной бациллой, угробившей здоровую социалистическую экономику.

Оригинальный сталинистски – маоистский теоретик Е.Е. Пискун, считающий, что в 1964 – 1965гг. произошла реставрация капитализма и на смену «бонапартистскому» режиму Хрущева пришел «социал – фашистский» режим Брежнева, дает следующую весьма правильную характеристику теневой экономики:

«Огромный слой мелких собственников и мелких хозяйчиков играл существенную, но не ведущую роль в экономической жизни СССР. Он являлся только верхушкой айсберга «теневой экономики». Ее основы представлял собой господствующий государственно – капиталистический сектор. Буржуазия отчуждала методами «теневой экономики» в свою пользу продукцию крупной промышленности, формально считающейся общенародной [курсив Е.Е. Пискуна – М.И.]. В число этих методов входили:

1.     неофициальная «теневая экономика» – легально разрешенные виды экономической деятельности, в рамках которой есть неучтенная деятельность (сокрытие от налогообложения и прочее);

2.     фиктивная «теневая экономика» – приписки, хищения, спекулятивная деятельность, взяточничество, мошенничество и т.д., связанная с получением денег;

3.     подпольная «теневая экономика» – запрещенная законом экономическая деятельность (организованная экономическая преступность)» ( 46, с. 35). 

Для понимания природы «теневой экономики» в СССР нужно помнить ее основную черту – тесную срощенность с официальной экономикой – и с государственной властью. Теневая экономика не была отдельным от официальной экономики миром, но оборотной стороной официального мира. Чтобы иметь возможность заниматься незаконной экономической деятельностью, нужно было иметь доступ к средствам производства и сырью, а также – по возможности – какую-никакую, а гарантию от милиции. Поэтому деятелями теневой экономики могли быть либо руководители экономики официальной, либо люди, имеющие с этими руководителями и вообще с государственным аппаратом тесные и взаимовыгодные связи. Цеховик из незаконной частнокапиталистической экономики и совбур из официальной государственно – капиталистической экономики были не антагонистами, а подельниками – а нередко и вообще одним и тем же лицом.

Если внимательно смотреть советские фильмы 1960-1980-х годов, то поразишься, до какой степени реальные отношения людей в СССР были буржуазны. Андропов жаловался когда-то: «мы не знаем общества, в котором живем». Чтобы узнать это общество, ему необязательно было читать работы Бордиги, достаточно было подумать на досуге над смыслом комедий Гайдая и Рязанова.

Как видим, «частный», а на самом деле государственно – монополистический капитализм не был создан «реформами» Горбачева и Ельцина, но, напротив, создал Горбачева и Ельцина. Капиталу стало тесно в корсете государственной централизации, хотя этот корсет и так сильно расшатался за предшествующие десятилетия. 

«Производственные министерства и ведомства, будучи номинально органами государственного управления, на деле не имеют иных целей, как обеспечение благоприятных результатов хозрасчетной деятельности подведомственной отрасли. Это не государственные инстанции, а комитеты промышленников определенной сферы.(курсив мой – М.И.)Максимизация прибыли и денежных оборотов достигается средствами, наиболее рациональными для монополистических объединений – ограблением потребителя. Каждый реализует какой – то «экономический эффект», ввергая смежные участки в гораздо большие перерасходы» (9)

«Монополистические группировки и просто крупные хозяйственные структуры уже не могут и не хотят укрываться за изношенной партийно – государственной ширмой» ( 28, с.52)

Так произошел переход от государственного капитализма эпохи СССР к современному государственно – монополистическому капитализму. Но ведущими деятелями этого перехода были не мифические предприниматели – одиночки, а «производственные министерства и ведомства», «монополистические группировки и просто крупные хозяйственные структуры», то есть государственные монополии. «Приватизация» и «разгосударствление» привели отнюдь не к устранению решающей роли капиталистического государства в экономике, а к изменению методов осуществления им своей роли. Повторилась история с приватизацией в поздний период правления Петра Первого. Владельцы приватизированных предприятий оказались условными собственниками, и условиями приобретения и сохранения ими своей собственности были их безусловная покорность абсолютистскому государству и их выгодность для последнего.

ЧАСТЬ II