«Хождение в народ»: метод, но не панацея

Статья товарища Т. Кутха.

«Хождение в народ». Письмо к другу.

(Данный текст был опубликован в два приема на форуме сайта http://www.revkom.com/ и имеет предысторию в виде критики опубликованного на сайте - с информационной т.зр. весьма интересного - материала фактического ответственного редактора сайта, также как и одной из газет «Рабочая демократия», моего хорошего приятеля Вано и его ответа на нее, в котором, собственно, и поднимается данная тема.)

То, что производство материальных благ - основа общественной жизни, экономический скелет общества, думаю, после Маркса мне доказывать излишне. Именно в базисе, в производстве, в наиболее открытой форме проявляет себя основное общественное отношение - между трудом и капиталом. Именно по заводам и стройкам пролегает фронт классовой борьбы, ЗДЕСЬ решается исход классовой битвы, а вовсе не на митингах и демонстрациях, тем более не в самозваных исполкомах самозваных рабочих партий. Революционер, который не стремится САМ ХОТЬ РАЗ побывать на передовой, не говоря о том, чтобы бывать там регулярно как на работе, принимая эту работу для себя не только и не столько как личную, но, прежде всего, как общественную, не вызовет даже моего внимания, не то что уважения.

Как тебе представляется работа революционной организации? Оставим в стороне «высокие материи». Могу поделиться своим представлением о механике этого дела: организация ПОСЫЛАЕТ НА ТО ИЛИ ИНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ СВОИХ АГИТАТОРОВ И ПРОПАГАНДИСТОВ, тем самым организуя рабочие массы на борьбу. Неорганизованную, стихийную борьбу рабочие ведут и сами, она при этом принимает самые разные формы (нам известна даже такая, как «пьянка протеста» :) , но давай примем без доказательств, что она не может удовлетворить классовые интересы пролетариев, в лучшем случае ненадолго облегчить их участь.

В этом смысле Биец своим бойцам предложил единственно возможную революционную работу. Другое дело (!), что выполнена эта работа была не верно, со многими ошибками. Требуется работа над ошибками, и последний виденный мной номер бийцовской «Рабочей демократии» говорит о том, что некоторые в его команде такую работу пытаются проводить (сомневаюсь, что сам Биец).

В моем случае видимый результат общественной работы на заводе, попросту говоря - моего общения в коллективе рабочей бригады, варки в общем котле, проявился через полгода. (Но я и раньше имел рабочий опыт, и, придя на завод, совсем не выглядел перед рабочими «студентом», так что это еще не большой срок - полгода.) Мое выступление во время стихийной стачки, о которой ты знаешь по моим рассказам (отказ бригады от незаконной сверхурочной работы), было едва ли не единственной моей «пламенной речью» за год.

В последующие полгода все участники стачки были выдавлены с работы под разными предлогами. Последним вынудили уйти меня (ты знаешь, что я на заводе уже не работаю, и знаешь - почему), двое оставшихся от первоначального состава бригады рабочих (от тех, с кем я начинал работать год назад) в стачке участия не принимали: один был в это время в отпуске, другой - на больничном.

Изменилась обстановка на заводе в целом: прежде всего, внутреннюю заводскую охрану сменило частное охранное предприятие. Число мастеров-надсмотрщиков увеличилось. Противостояние между рабочими и начальством, представляющим перед ними интересы капитала, обострилось и приняло более открытые, очевидные для всех, формы. Начальники потеряли всякий моральный авторитет в глазах рабочих. Со своей стороны в арсенале у начальства остались исключительно методы материального давления, каждым своим шагом администрация сама себя разоблачала. Рабочие заговорили об ОРГАНИЗАЦИИ ТРУДА! Тот не поймет значение этого факта, кто не знает или забыл, что у Маркса с Энгельсом эти слова были синонимом "социализма". Не говоря о том, что непосредственные участники стачки приобрели ценный опыт классовой борьбы, который они, даже лишившись работы на заводе, унесли с собой.

Все вышесказанное тебе, Вано, в принципе уже известно, мы об этом говорили, и ты в мою историю посвящен, как никто. И тем страннее мне слышать из твоих уст слова осуждения "хождения в народ" как бессмысленного занятия. Нет никакого абстрактного "хождения в народ", есть конкретный опыт: мой, бийцовский (условия разные, результаты тоже). Что-то положительное, что-то, наверняка, отрицательное.

За моими плечами ни во время его (опыта) приобретения, ни теперь, никакого даже подобия организации не стояло и не стоит, и кто, как ни я, способен понять необходимость ТАКОЙ организации, которую не испугает "хождение в народ", для которой работа на заводах будет не исключением, а одним из важнейших правил ведения повседневной рев. работы, которая целенаправленно будет посылать своих агитаторов и пропагандистов к рабочим той или иной отрасли, того или иного завода, на месте организовывая их на борьбу. И эта организация не возьмется ниоткуда, ее придется кому-то создавать, а значит "хождение в народ" необходимо.

Сама фраза наводит на ассоциацию с народническим "хождением в народ", но по сути ничего общего: другие условия, другие массы, другие идеи. 

«Хождение в народ»: метод, но не панацея.

Задача состоит не в том, чтобы восхвалять пролетариат, а в том, чтобы уничтожить его.

Кен Нэб. Радость революции.

В своей статье «Хождение в народ» товарищ Тенъэ Кутх предложил путь, идя по которому, околореволюционные тусовщики, на его взгляд, могут превратиться в настоящих пролетарских революционеров. Метод революционной работы, предложенный т. Кутхом, это метод серьезный и честный, и поэтому должен быть рассмотрен со всей тщательностью.

Идея т. Кутха состоит в том, что желающие быть пролетарскими революционерами прежде всего сами должны стать промышленными пролетариями, устраиваться на работу на заводы и вести там революционную пропаганду и агитацию, организовывать рабочих на сопротивление гнету капитала:

«То, что производство материальных благ - основа общественной жизни, экономический скелет общества, думаю, после Маркса мне доказывать излишне. Именно в базисе, в производстве, в наиболее открытой форме проявляет себя основное общественное отношение - между трудом и капиталом. Именно по заводам и стройкам пролегает фронт классовой борьбы, ЗДЕСЬ решается исход классовой битвы, а вовсе не на митингах и демонстрациях, тем более не в самозваных исполкомах самозваных рабочих партий. Революционер, который не стремится САМ ХОТЬ РАЗ побывать на передовой, не говоря о том, чтобы бывать там регулярно как на работе, принимая эту работу для себя не только и не столько как личную, но, прежде всего, как общественную, не вызовет даже моего внимания, не то что уважения.
Как тебе представляется работа революционной организации? Оставим в стороне «высокие материи». Могу поделиться своим представлением о механике этого дела: организация ПОСЫЛАЕТ НА ТО ИЛИ ИНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ СВОИХ АГИТАТОРОВ И ПРОПАГАНДИСТОВ, тем самым организуя рабочие массы на борьбу».

Эту идею о новом «хождении в народ» нам и предстоит разобрать в данной статье, а в связи с этим нужно будет проанализировать реальное состояние пролетариата, а также окутывающие это реальное состояние мифы.

* * *

Прежде всего, со всей ответственностью придется сказать, что опыт 20 века показал, что идея Маркса и его последователей о том, что по мере развития капитализма растут численность, организованность, сознательность и революционность промышленных рабочих, оказалась не более, чем мифом. Эта идея не подтверждается ни историей классовой борьбы при капитализме, ни опытом классовой борьбы в современном мире, ни поведением и действием рабочего класса в современной России (и СНГовии в целом).

Как нам уже приходилось говорить, наибольшую революционность, наибольшую готовность к восстанию против капитализма и наибольшую восприимчивость к социалистическим идеям проявляли отнюдь не потомственные рабочие развитого капиталистического общества, но либо разоряемые развивающимся капитализмом ремесленники, либо промышленные рабочие первого и второго поколения (загнанные капитализмом на заводы вчерашние крестьяне или дети этих крестьян. Второе поколение было иной раз даже революционнее первого, так как у детей загнанных на заводы крестьян не было ни парализующего шока от столкновения с новыми капиталистическими условиями, как у их отцов, ни восприятия этих условий, как вечных и естественных, как у их детей, внуков и правнуков. Пик пролетарской борьбы против СССРовского государственного капитализма приходится не на период индустриализации и раскрестьянивания, а на 1959 – 1963гг., когда взбунтовались дети загнанных на капиталистическое производство в «годы великого перелома» крестьян).

В историческом центре капитализма – оси Англия – Франция – революционность раннего пролетариата охватывает период 1789 – 1871гг., в Южной, Центральной и Восточной Европе, переработанных капитализмом позднее, революционная борьба этого раннего пролетариата продолжалась и в более поздний период (вплоть до Венгерских рабочих советов 1956г. и пролетарских бунтов в СССР в 1959 – 1963гг.). Но чем больше развивался капитализм, тем страшнее росли раздавленность и атомизированность пролетариата, тем больше он превращался в толпу одиночек, неспособных противостоять гнету капитала. 

То, что промышленный пролетариат не является исключительным по своей революционности классом, подтверждают и революционные выступления последних лет – в Албании, Индонезии, Аргентине, Кабилии (провинция Алжира), Эквадоре, Боливии. Во всех этих случаях отнюдь не промышленные рабочие стояли во главе движения, и начинались эти движения отнюдь не в защиту специфически рабочих, внутризаводских требований. Наиболее активной силой в этих выступлениях были либо еще не разложенные капитализмом слои, в первую очередь крестьяне, либо деклассированные группы, вытолкнутые капитализмом из производственного процесса, либо даже разоряемые капитализмом группы мелкой буржуазии. В незаконченной аргентинской революции самыми боевыми группами были, с одной стороны, хронические безработные, организованные в Движение пикетчиков, а с другой – разоренные мелкие буржуа, представлявшие большинство участников «народных ассамблей». Активные выступления промышленных рабочих, вплоть до захватов предприятий, происходили только на небольших фабричках, на которых работало по 100 – 150 человек. Имеющие постоянную работу рабочие крупных предприятий представляли собой не авангард революции, но ее тянущий назад увесистый хвост…

Мы не собираемся отрицать, что классовая борьба промышленных рабочих за улучшение своего экономического положения происходит и до сих пор, в т.ч. и на якобы благополучном Западе (можно вспомнить происходившие в прошлом году стачку транспортных рабочих в Италии и стачку почтовых рабочих в Англии), но, чтобы не увлекаться очаровывающими иллюзиями, которые неизбежно сменятся чрезвычайно мучительным разочарованием, нужно отдавать себе отчет, что между такой экономической борьбой и революционной борьбой за свержение капитализма лежит огромная пропасть, пропасть, которую не перейдешь шаг за шагом, мост через которую не построишь из пропагандистских словес и перепрыгнуть через которую рабочих могут вынудить лишь чудовищные катастрофы, вызванные капитализмом…

Наконец, мнение марксистов об исключительной революционности и социалистичности промышленного пролетариата опровергается действиями этого промышленного пролетариата в современных России и СНГовии.,.

* * *

Товарищ Тенъэ Кутх не первый, кто увидел в «хождении в народ» единственное средство, могущее превратить псевдореволюционную тусовку в революционное движение. За 9 лет до него, в 1995г., за подобное «хождение в народ» высказался товарищ О. Дубровский, причем высказался с жаром и энтузиазмом, которые были бы вполне понятны в начале 1990-х годов, но в 1995г. выглядели несколько устарело:

«На основании имеющегося опыта можно настаивать на необходимости направления усилий социалистических организаций для проникновения и внедрения  снизу в структуры «официальных» профсоюзов. Конечно, в нынешних условиях, многим левым интеллигентам придется для этого  поступить на производство в качестве рабочих. Но, если они действительно преданы делу освобождения труда, то подобное «хождение в народ» для них не будет слишком большой жертвой. В рабочей среде они встретятся с вакуумом мысли, знаний, инициативы. Их там ждет необъятное поле трудной, но чрезвычайно интересной  пропагандистской, агитационной и организационной работы в непосредственном контакте с пролетариатом. Они увидят возможность оживить низовую проф.работу, прежде всего на основе того, что сплошь и рядом удовлетворение потребностей рабочих в нормальных условиях труда, в нормальных отношениях на производстве, находится в самом плачевном состоянии. Через инициирование оживления низовой профработы легко проникнуть в состав профсоюзного актива на уровне производственных подразделений типа участок-цех. Затем, разжигая непрерывный конфликт с администрацией (поводов для этого, при нынешнем положении рабочих на производстве, более чем достаточно), добиваться досрочного переизбрания марионеточных и примиренческих профсоюзных комитетов. Овладев профкомами производственных подразделений, надо наращивать и наращивать активность по всем возможным направлениям. Надо воспитывать в товарищах по работе классовую солидарность во всех повседневных стычках с начальством: от техники безопасности и организации трудового процесса до распределения продовольственного дефицита. Надо разжигать классовую ненависть к старым и новым господам. Надо на конкретных примерах разоблачать, а затем вышвыривать марионеток и соглашателей из цехкомов и завкомов. Все это значит, - словом, делом и личным примером подталкивать, развивать и обострять классовую борьбу. Провоцируя состояние перманентного конфликта с администрацией, надо направлять усилия на овладение профсоюзной структурой целого предприятия. В случае успеха, в условиях, когда за принципиальным, боевым профкомом стеной стоит рабочий коллектив, всегда возможен формально-организационный разрыв с бюрократической надстройкой отраслевого профсоюза и объявление заводского профсоюза свободным. В этом случае также наступит время для ликвидации нонсенса, доставшегося в наследство от «советских» времен. Общим собранием рабочие исключат из профсоюза администраторов, как представителей «работодателя». Затем, несомненно, встанет задача объединения возрожденных таким образом  первичных организаций в новый, РАБОЧИЙ, отраслевой профессиональный союз. Не преувеличивая возможностей синдикалистской борьбы, можно сформулировать задачу-максимум для социалистического актива на заводах и фабриках: используя возрожденный нашими усилиями профсоюз, срывать приватизацию предприятий. Работая в этом направлении, мы должны понимать и помнить о том, что общий провал приватизации, - это прекращение западной помощи эксКПССовским компрадорам, это срыв социально-политической стабилизации и начало конца пробуржуазного режима.

Предельная четкость в выполнении собственных производственных заданий и образцовая трудовая дисциплина, как основное прикрытие для подрывной работы на предприятии, принципиальная непримиримость к классовому врагу, полное отсутствие меркантилизма, - таковы высокие требования, которые предъявляет к социалистическому активисту работа по овладению профсоюзом на заводском уровне. Хочется верить, что решившиеся на «хождение в пролетариат» социалистические интеллигенты окажутся достойными этих жестких условий и этих больших перспектив.

Время не ждет! Восстанавливая защитную функцию и классовую сущность  «официальных» профсоюзов на заводах и фабриках, превращая их в ликбез солидарности, организации и борьбы, мы должны их использовать для срыва приватизации».(О. Дубровский. «Официальные» профсоюзы еще можно использовать, дек. 1995 – февр. 1996гг.)

Мы не станем подробно критиковать здесь ошибочную точку зрения О. Дубровского о том, что якобы можно было восстановить «классовую сущность» официальных профсоюзов (на самом классовая сущность у них и так была и есть вполне определенная – буржуазная. Их роль в обществе – содействовать сохранению контроля буржуазии над пролетариатом) и даже использовать эти профсоюзы для срыва приватизации, проведению которой эти профсоюзы на самом деле всячески содействовали.   Не будем и разбирать куда более интересный вопрос, можно ли и нужно ли было «овладевать» хотя бы профсоюзными первичками (там, где рабочая борьба все же была, она происходила, по общему правилу, вне официальных профсоюзов и против них. Там же, где левые активисты направляли специфические усилия, чтобы «овладеть» профсоюзами, они либо терпели крах и изгонялись не только из профсоюза, но и из предприятия вообще – в том случае, если оставались на непримиримых классовых позициях (такое не раз происходило с самим Дубровским), либо, если проявляли достаточное тактическое искусство, перерабатывались в обыкновенных профсоюзных чиновников). Сейчас нас интересует другое.

В начале 1990-х годов, в период подъема рабочего движения, выступавшего, однако, не с революционно – социалистическими, а с буржуазно – демократическими требованиями, можно было питать иллюзии, что, столкнувшись с реальным характером требуемых ими «многообразия форм собственности» и «свободного рынка», рабочие станут бороться против этого «свободного рынка» хотя бы с теми же энтузиазмом и энергией, с какими они в 1990 – 1991 годах боролись за него, что рабочая борьба, возродившаяся на территории СССР как массовая в 1989г., будет развиваться по нарастающей. Уже к 1995г. ошибочность подобных надежд была очевидна, и О. Дубровский продолжал их придерживаться, скорее всего, в силу инерции. 

Реальное классовое сопротивление промышленных рабочих на территории России и СНГ в 1991 – 2004гг. (за исключением отдельных эпизодов) оставалось на очень низком уровне. Более того, акты подобной подлинной классовой борьбы редко становились известны (а тем более – интересны) за пределами небольшого круга лиц, непосредственно затронутых ими. Дикие, неконтролируемые официальным профсоюзом, стачки обычно вспыхивали только в одном цеху, через несколько часов заканчивались каким – то компромиссом, и нередко оставались неизвестны даже на других цехах того же предприятия. Акты стихийного фабричного террора – избиения и убийства дошедшими до отчаяния рабочими особо зарвавшихся начальников также не получали широкой известности, так как начальники, до которых мог дотянуться рабочий – одиночка, были невысокого ранга. Случаи массовых акций рабочей борьбы были столь редки, что их можно было пересчитать по пальцам («рельсовая война», Выборг, Ясногорск). Такова была объективная реальность, и даже, если бы, следуя совету товарища Дубровского, все не столь уж многочисленные активисты левых групп поступили работать рабочими на заводах (а в условиях кризиса 1990-х годов, когда увольняли и старых рабочих, это представляло не столь уж легкую проблему), это ровным счетом ничего не изменило бы. Вести на борьбу можно лишь способных и готовых идти на борьбу, но не паралитиков и не пребывающих в коме…

Чем же объясняются чудовищная пассивность, неспособность к сопротивлению и протесту рабочих СНГ в 1991 – 2004гг.? В работе «О причинах пассивности пролетариата» уже было сказано об этом, поэтому здесь придется повторяться.

Во-первых, годы брежневского классового компромисса и «государства социального обеспечения» разобщили рабочих, атомизировали их, сделали чрезвычайно мало способными к совместной коллективной борьбе за общие интересы. (Эта разобщенная, атомизированная в своей реальной обыденной жизни толпа одиночек именно поэтому куда менее восприимчива к социалистической пропаганде, чем рабочие 1861 – 1917гг. Рабочий старых времен  знал - если не из своего опыта, так из опыта соседа, - что общие дела можно решать сообща, «всем миром», как решаются они в деревне. Проблема состояла лишь в том, чтобы убрать мешающих миру жить помещика, фабриканта, чиновника, жандарма, кулака и прочих мироедов. Для современного рабочего единственный знакомый коллектив, где общие дела решаются вместе, это разве что дружеская компания из нескольких человек. Из опыта своей реальной повседневной жизни современный рабочий не может представить себе общество, где все вместе и на равных управляют всем. Поэтому он либо верит в неизбежность буржуазно – индивидуалистического общества, где «каждый за себя, один бог – за всех», либо, испытав на горьком опыте, что в таком обществе рабочему человеку жить очень несладко, начинает грезить о строе, когда толпа одиночек выстроена в шеренги суровым, зато справедливым Хозяином. Атомизированные рабочие СНГовии 1991 – 2004гг. могли быть по своим политическим пристрастиям либо буржуазными демократами, либо буржуазными антидемократами (сталинистами, царистами, фашистами и т.п.), но не революционными социалистами, потому что их жизненному опыту соответствовало устройство общества либо на индивидуалистических, либо на авторитарно – иерархических, но никак не на коллективистских началах).

В своей статье 1996г. «Прелюдия к анархизму» («Третий путь», №44) анархо – экологист Сергей Фомичев иронизировал над современным российским анархо – синдикализмом, представляющим собой группу московских интеллигентов – историков, мечтающих о часе, когда рабочий класс, наконец, проснется. На взгляд С. Фомичева, у современных рабочих, с их 8 – часовым рабочим днем, собственной квартирой, машиной и дачей (наследие брежневского периода!), есть что терять, и именно поэтому они не склонны к революционной борьбе и невосприимчивы к революционной пропаганде.

За 8 лет много что изменилось. 8 – часовой рабочий день фактически ушел в прошлое, уходит в прошлое и тип брежневского довольного рабочего с квартирой, машиной и дачей. Ему на смену приходит его сын, озлобленный пролетарий, которому нечего терять. Но из этого не следует, что этот озлобленный пролетарий уже сейчас готов и способен к революционной борьбе. Ведь СССРовские рабочие за полученные в брежневские годы «социальные гарантии», квартиры, дачи и машины заплатили своим господам идущей от добуржуазных времен традицией коллективизма, и господа, отнимая сейчас социальные льготы и гарантии – реликты брежневской эпохи, – не спешат возвращать пролетариям утраченный ими коллективизм (не случайно, кстати сказать, в 1990-е годы чаще всего бастовали шахтеры, у которых, в силу условий труда и жизни, старый пролетарский коллективизм удержался дольше, чем у других групп рабочих).

Деиндустриализация, произошедшая в 1990-е годы, содействовала дальнейшему распаду класса пролетариев на множество атомов, блуждающих каждый сам по себе. Развитие производительных сил при капитализме означает, что для удовлетворения платежеспособного спроса требуется все меньшее количество  живого труда. Это влечет за собой сокращение численности производящих прибавочную стоимость пролетариев и выталкивание все большей части их из производственного процесса. Вытолкнутые из непосредственного производственного процесса пролетарии  либо идут в весьма разросшийся слой прислуги буржуазии (от профессора, удовлетворяющего духовную потребность буржуа в оправдании его собственности, до проститутки, удовлетворяющей телесные потребности этого буржуа), либо попадают в разнообразные паразитические слои.

Разумеется, это лишь одна из тенденций, отчасти перекрываемая другими тенденциями (рост платежеспособного спроса в периоды экономического подъема, создание искусственного спроса (военная промышленность) и т.п.), но именно эта тенденция объясняет как относительное и абсолютное сокращение численности промышленных рабочих в развитых капиталистических странах, так и весьма неравномерный рост промышленных рабочих в развивающихся странах. В последних экспроприация и пауперизация, разорение и ограбление непосредственного мелкого производителя капитализмом, лишение этого мелкого производителя средств производства и выталкивание его из производственного процесса происходят куда быстрее, чем пролетаризация разоренного мелкого производителя, превращение его в производящего для капиталиста прибавочную стоимость наемного рабочего. В результате число обитателей «шанти – таунов», перебивающихся случайными заработками и висящих между жизнью и смертью, растет куда быстрее, чем число классических наемных рабочих. Количество последних иной раз даже падает, как это происходит например, в Латинской Америке:

«… последняя фаза растянувшегося уже на 70 лет регионального системного кризиса оказалась – в отличие от предыдущих – отмечена процессами деиндустриализации. Особенно в сфере занятости. Это не специфика Латинской Америки: схожие процессы шли и идут во всех регионах «не – Запада», где наибольшей оказалась инерция традиционного («домикропроцессорного») развития [Очевидно, что не в последнюю очередь здесь подразумеваются страны бывшего «Восточного блока» -  М.И.]. Кризис периферийной индустриализации, импортзамещения, неурядицы на рынках сырья – все это привело к сокращению и ослаблению как традиционного (анклавного), так и «неотрадиционного» (образца 1930- 1970-х годов) пролетариата и его движений – профсоюзного, политического и др., вчерашних социальных авангардов движения в ряде стран региона (особенно на его юге).

Дело не только в сокращении численности армии наемного труда в промышленности (да и в сфере услуг). Но и в том, что бурный рост безработицы (и неформальной занятости) превратили «право быть эксплуатируемым легально» – в привилегию эксплуатированных. А «телеоблучение» и торговля в кредит эффективно закрепляют тенденции пассивности, конформизма, антисолидаризма среди значительной части рабочих и служащих [заметим мимоходом, что подверженность «телеоблучению» – не причина, но следствие атомизированности пролетариев - М.И.].

С другой стороны, в наибольшей мере – и абсолютно, и, особенно, относительно, выросла в Латинской Америке 80-90-х годов армия неформального труда. На ее долю в 1990 – 1995гг. пришлось, как известно, 84% прироста рабочих мест. Этот разнородный общественный конгломерат, обладающий социальными характеристиками пролетариата, мелкой буржуазии, маргиналов, преступного мира и т.д. превратился из четвертого по численности сектора городского населения (в 70-е годы) – в первый. Но именно неформалы, раньше других (ощутив кризис государства и его возможностей) сменили свою традиционную этатистскую (с элементами коллективной и даже революционной солидарности – в борьбе за жилье, против репрессий полиции, за свержение диктатур (особенно в Никарагуа и Доминиканской республике)) ориентацию – на стратегию индивидуального выживания и приспособления; индивидуального (или клиентелярного , или в русле организованной преступности) действия…» (Кива Майданик. Эрнесто Че Гевара: его жизни, его Америка. Б.м., изд-во «Ад Маргинем», 2004, с. 302).

Много чего из обрисованной К.Л. Майдаником латиноамериканской ситуации полностью соответствует и ситуации в СНГовии. Это и деиндустриализация с сопровождающем ее падением численности промышленного пролетариата; это и превращение регулярной занятости, «права быть эксплуатируемым легально» в привилегию эксплуатируемых; это и чудовищное разбухание люмпен – буржуазной и люмпен – пролетарской среды; это и переориентация подобной среды с антибуржуазного (горьковские босяки!) на индивидуалистически – буржуазный тип поведения… Подобное режущее глаза сходство ситуации в Латинской Америке и в СНГовии не может быть случайным. Оно доказывает, что мировой кризис капитализма является всеобщим, формы же его проявления в Восточной Европе (включая СНГовию) и Латинской Америке оказались столь похожи потому, что в мировой капиталистической иерархии эти регионы стояли на очень близких позициях. До 1980-х годов, до появления восточноазиатских «тигров» и «драконов», страны Латинской Америки считались самыми развитыми из отсталых стран, тогда как «Восточный блок», «второй мир», представлял собой слабый империалистический лагерь, куда более слабый, чем империализм Западного блока. Иначе говоря, и Восточная Европа, и Латинская Америка образовывали в мировом хозяйстве полупериферию, и именно ей (так же как наиболее глубинной периферии – Африке) пришлось больше всего испытать от кризиса капитализма в 1980-1990-е годы…

Тот факт, что вследствие развития производительных сил для насыщения неизбежно ограниченного при капитализме рынка требуется все меньше живого труда, объясняет фантастичность социал – демократических марксистских фантазий столетней давности о том, что в результате развития капитализма общество распадется когда – нибудь на ничтожную кучку магнатов капитала и огромное большинство промышленных наемных рабочих, которые после этого, либо путем выборов, либо путем почти бескровной революции (свергать ведь придется всего лишь ничтожную кучку!) избавятся от этих магнатов, овладеют в нетронутом (или почти нетронутом) виде созданными капитализмом производительными силами и нарекут затем этот идиллический процесс «социалистической революцией». Все обстоит намного хуже, мучительней и кровавей, и книга Джека Лондона «Железная пята» оказалась самой пророческой книгой из всей старой марксистской литературы (кто не верит – очень советуем прочитать).

Стоящая на самом верху кучка магнатов власти и капитала неизбежно опирается на более широкие группы подмагнатов и подподмагнатов, интересы которых побуждают их зубами и когтями защищать существующий порядок вещей. Пролетарии, лишенные власти и собственности рядовые работники действительно составляют значительное большинство общества, но классический тип промышленного наемного рабочего представляет теперь лишь меньшинство класса пролетариев, и этот класс разделен на множество категорий, одни из которых находятся в привилегированном положении относительно других (сравни получающего по 20 – 30 тысяч рублей в месяц рабочего нефтяной промышленности и полураба – иногороднего на московской стройке!), и все группы пролетариев до такой степени подчинены капитализмом и раздавлены им, что выбить их из такого подчинения смогут лишь великие катастрофы, порождаемые капитализмом…

В своей книге «Теория формаций» историк В.В. Крылов пишет: «В перспективе капиталистический путь развития должен привести развивающиеся страны не к такому состоянию, когда капиталистические порядки, вытеснив прочие уклады, покроют собою все общество в целом, как это случилось в прошлом в нынешних эпицентрах капитала, но к такому, когда могучий по доле в национальной экономике, но незначительный по охвату населения капиталистический уклад окажется окруженным морем пауперизма, не занятости, бедности. Такого взаимодействия капиталистического уклада с докапиталистическими история в прошлом не знала. Это специфический продукт капиталоемкого, позднего, перезрелого капитализма». (цит. по С.Г. Кара – Мурза. Столыпин – отец русской революции. М., 2002, с.43).

Сокращение численности промышленных пролетариев во всех высокоразвитых и в части среднеразвитых капиталистических стран (кроме тех, которые как раз проходят фазу индустриализации – как Китай, например), и окружение этих промышленных пролетариев «морем пауперизма, не занятости, бедности» доказывают, что «капиталоемкий, поздний, перезрелый капитализм» порождает одинаковые явления как на своей периферии, так и в центре (США, Западная Европа, Япония) и на полупериферии (Россия, Индия, Бразилия и т.п.), и что повсюду перезрелый капитализм, как и перезрелое яблоко, превратился в гниющий и разлагающийся капитализм.

По подсчетам одной из послеКПССовских партий, причем, пожалуй, самой левой из них, РКП – КПСС, численность промышленных рабочих в России после 1991г. сократилась с 18 до 10 млн человек («Голос коммуниста», №6 (114), 2002г.), что составляет приблизительно 12% трудоспособного населения современной России. Низовая интеллигенция – инженеры, специалисты, научные работники, врачи, преподаватели и другие «пролетарии умственного труда» дают еще примерно 14 млн человек. Почти половина экономически активного населения России – это «полупролетариат»: рабочие непроизводственных отраслей и сельского хозяйства, массовые профессии торговли и сервиса, мелкие служащие, низшие слои пролетариата, маргинальные слои: лица без определенных профессий и безработные. Еще около 10 млн человек относятся, по мнению РКП – КПСС, к мелкой буржуазии: низшая часть средних и все мелкие предприниматели, фермеры, рабочая аристократия, высший (!!? Быть может, все же опечатка? Очевидно, что управляющие «Лукойла», «Газпрома» и т.п. принадлежат именно к крупной буржуазии и ставить их в один ряд с собственником ларька на базаре – непростительная ошибка) слой менеджеров и т.п. (см. «Голос коммуниста», №1 (123), 2004г.).

Можно, разумеется, спорить о точности той или иной цифры или о правильности характеристики той или категории, но общая картина ясна: промышленные пролетарии представляют собой лишь меньшинство всех угнетенных и обездоленных в России, остров, окруженный «морем пауперизма, не занятости» и хронической нищеты.

Деиндустриализация и вызванное ею резкое падение численности промышленных рабочих – явление не чисто российское, но общеСНГовское. На Украине в 1992г. среднегодовая численность рабочих и служащих составляла 6976тыс. человек (13,4% населения), в 1997г. – 4586тыс. (8,8% населения). Общее количество работающих сократилось с 1996 по 1999гг. на 6% (с 23232тыс. человек до 21824тыс.), в т.ч. в промышленности – на 18% (К. Сумченко. Социальная структура украинского общества// Марксизм и современность, №1-2 (18-19), 2001г.).

Вот что пишет о изменениях в структуре пролетариата, обусловленных деиндустриализацией, сотрудник левобуржуазной «Новой газеты» Артемий Троицкий:

«Российский рабочий класс, вследствие полного разложения производственных структур, попросту вымирает: половина физически выводит самих себя, как тараканов, алкогольными суррогатами; вторая половина всеми способами смывается из рабочих куда подальше. При этом стремительно растет класс «коммерческого пролетариата» — шоферы, официанты, продавщицы, охранники, «шестерки» ОПГ, лоточники, секретутки и т.п. В отличие от «старых» рабочих они не имеют никакой реальной квалификации, однако неплохо зарабатывают. Это делает их максимально зависимыми — и от прихоти хозяина, и от экономической конъюнктуры, и от политической «стабильности» — и, соответственно, максимально дрожащими за статус-кво конформистами. Уверен, что ни у одного другого слоя населения Путин не получил такой поддержки на выборах, как у этих «люмпен-среднеклассников»…» (Артемий Троицкий. Все ушли направо.//«Новая Газета», №61(991), 23.08 – 25.08.2004) 

Артемий Троицкий представляет собою тип сознательного буржуазного интеллигента, много чего правильно понимающего (например, в этой статье он хорошо показывает, что КПРФ и прочие РКРП – никакие не левые, а правые партии), однако принявшего капиталистический строй за неизменяемую данность и потому озабоченного устройством своей личной карьеры при этом строе. Подобный угол зрения не может не деформировать и оценку отдельных явлений, в частности  поведения «люмпен-среднеклассников», иначе говоря, люмпен – буржуазии.

Дело в том, что в период великого экономического краха 1990-х годов с заводов уходили – в мелкую торговлю, в мелкую преступность, в обслугу буржуазии (к последней категории относятся упомянутые Троицким «шоферы, официанты,…, охранники…, секретутки») – наиболее энергичные, инициативные, способные постоять за себя, однако видевшие, что любая попытка заводских рабочих отстоять свои общие интересы обречена на неудачу, поэтому нужно попытаться обеспечить свои личные интересы, для чего перестать быть заводским рабочим и уйти на более денежную работу. На заводах же оставались, по общему правилу,  либо  пожилые рабочие, хотевшие доработать несколько лет до пенсии, либо тюти и рохли.

Представители «люмпен – среднего класса», т.е. люмпен – буржуазии, во всяком случае такая их более самостоятельная сравнительно с «шоферами, официантами, охранниками и секретутками» группа, как мелкие рыночные торговцы, обладают некой первичной групповой солидарностью. Были случаи, когда они весьма энергично и какое – то время небезуспешно защищали интересы своей социальной группы, противодействуя, например, замене рынков супермаркетами. Однако эти современные люмпен - буржуа  интенсивно вовлечены в рыночные отношения и переработаны ими – в куда большей степени, чем патриархальное крестьянство, промышленный пролетариат и даже мелкая буржуазия прежних времен (то, что пишет К.Л. Майданик о замене у маргинализированных слоев Латинской Америки прежней коллективистски – революционной ориентации ориентацией на «индивидуальное выживание и приспособление», т.е. на спасение в одиночку, в такой же мере относится и  к маргинализированным слоям России – которые разобщены и атомизированы современным капитализмом ничуть не меньше, чем промышленные пролетарии). Поэтому ждать, что энергичные борцы за сохранение рынка против грозящего его поглотить супермаркета превратятся вдруг в революционеров, стремящихся уничтожить рынок, было бы напрасной иллюзией. Такой же иллюзией было бы ожидать, что капитализм в России, развиваясь и прогрессируя, вовлечет основную массу ушедших 10 лет назад с заводов челноков или их детей опять на заводы, превратит в промышленных рабочих. Прогресс современного капитализма – это прогрессирующая деградация капитализма. Всевозможные пауперизированные и маргинализированные группы, люмпен – пролетарии и люмпен – буржуа могут быть вовлечены в революционную борьбу не отстаиванием своих непосредственных экономических интересов (для этого они слишком атомизированы и обрыночнены), но вызванными капитализмом великими катастрофами, которые поставят представителей этих слоев (точно так же, как и промышленных рабочих) перед выбором: пропадать по – одиночке или спастись вместе…

Буржуазно – индивидуалистическая ориентация поведения, исчезновение общеклассовой солидарности, заменяемой, самое большее, узкогрупповой солидарностью, характерны в современной России не только для люмпен-буржуазных, но и для куда более пролетарских групп. Как известно, бастовать могут работники не того предприятия, которое дышит на ладан, но либо того, которое приносит своим хозяевам большую прибыль, либо того, которое необходимо для функционирования капиталистической экономики в целом и забастовка на котором может вызвать большой общественный резонанс, т.к. имеет последствия для всего общества. Ко второму типу относится городской транспорт, забастовки на котором представляли реальную угрозу для всей капиталистической жизнедеятельности в городе, а потому вызывали обоснованный страх начальников, могли вырвать у них ощутимые уступки, а потому и происходили то там, то здесь в 1991 – 2004гг. Весьма часто встречавшимися требованиями бастовавших троллейбусников, автобусников, трамвайщиков и водителей маршруток были отмена льготного проезда и повышение платы за проезд. Такие требования отталкивали  остальные пролетарские слои и свидетельствовали о полном отсутствии у бастовавших транспортников  чувства общеклассовой солидарности (среди льготников – пенсионеров неизбежно были их отцы и матери, среди льготников – студентов могли быть их дети, основную пассажирскую массу на городском общедоступном транспорте составляли их соседи по дому, такие же работяги, которые не могли платить за проезд не только повышенную, но даже и пониженную плату, потому что месяцами не получали на своих предприятиях денег). Свидетельствовали такие требования и об отсутствии понимания того, что даже для успеха забастовки транспортников была бы весьма желательна симпатия, а того лучше, активная поддержка пассажиров (достигнуть ее можно было бы требованием всеобщего бесплатного проезда на городском транспорте, и финансирования этого транспорта, включая и зарплату его работников, за счет налога на буржуазию. До такого требования, идущего в русле радикально – реформистских идей знаменитой Программы переходных требований Л.Д. Троцкого, реальному рабочему движению в России было еще расти и расти)…

Рабочий класс, пролетариат как единственный революционный класс, призванный завершить предысторию и начать историю человечества, класс – Мессия – Искупитель страданий рода людского, класс, призванный перевернуть мир и переделать всю жизнь заново, на новых, коллективистских и товарищеских началах, - такой пролетариат если и существовал в России в 1991 – 2004гг., то исключительно в головах немногочисленных кающихся интеллигентов из марксистских и анархистских групп. В реальности же существовали растерянные, обобранные, ограбленные и обманутые человеческие существа, ничем не хуже и не лучше, скажем, инженеров, врачей и учителей, люди, судорожно пытающиеся выжить поодиночке, люди, отученные и не умеющие самостоятельно думать, а потому верящие любой белиберде с телеэкрана и любому политику – проходимцу, люди, насквозь пропитавшиеся в брежневские годы буржуазно – индивидуалистическим типом поведения, всей душой принявшие рынок и недоумевавшие затем, почему именно они оказались на этом рынке в числе проигравших, люди, не умеющие коллективно, на равных, организовываться большими массами для больших дел и потому ожидавшие пришествия спасителя, вождя, Ленина или Сталина, который наведет порядок и вернет благополучную брежневскую жизнь…

 Как говорилось выше, единственный знакомый большинству рабочих по собственному опыту коллектив (т.е. группа людей, вместе принимающая решение и вместе исполняющая их)– это дружеская компания из нескольких человек. Даже работники одного цеха становились коллективом редко и на короткое время (т.е. на время забастовки, отказа работать по субботам и т.п.), после чего борющееся единство распадалось и работники превращались в толпу одиночек, покорных власти начальства. Случаи, когда коллективом становились рабочие всего предприятия или небольшого города, вообще единичны. Это – Ясногорск и Анджеро-Судженск. В обоих случаях стачки происходили на градообразующих предприятиях небольших городов, городов, где все друг друга знали и где в очень сильной мере сохранялись добуржуазные общинно – коллективистские традиции. Кроме того, и в Ясногорске, и в Анджеро – Судженске значительную часть рабочих составляли интеллигентные рабочие, имевшие высшее образование, а потому рабочая масса в обеих городах была куда больше способна к самостоятельному мышлению, чем рабочие больших городов, в немалой части формировавшиеся из отчисленных из школы после 8-го класса за неуспеваемость ПТУшников («будешь плохо учиться – в ПТУ пойдешь, рабочим станешь!», - самая страшная угроза советских учителей и родителей для неуспевающих школьников. И у наших сталинистов и троцкистов поворачивается язык утверждать, что рабочий класс, вхождением в который в Советском Союзе пугали детей, был в этом Советском Союзе господствующим классом!)…

 Скажем мимоходом, что наибольшую революционность, вопреки марксизму, проявляют не основные классы данного общества, а маргинальные, промежуточные группы. Они не так задавлены, как основные эксплуатируемые классы, и их кругозор не столь ограничен. Так, в России и на Украине первыми восставали не крестьяне, а казаки, находившиеся в промежуточном положении между крестьянами и дворянами, и лишь затем казацкое восстание пробуждало крестьян, задавленных помещичьим гнетом. Полурабочий – полукрестьянин или полурабочий – полуинтеллигент куда больше склонен к революционности, чем чистый рабочий, крестьянин или интеллигент…

Ошибкой было бы надеяться, что классовое сознание и классовое действие пробудятся у российских пролетариев вообще и промышленных пролетариев в частности шаг за шагом, «по мере развития капитализма». Буржуазная Россия заняла свое место на мировом капиталистическом рынке – и место это на полупериферии. Это означает, что острова временного (нефтяная и газовая промышленность – пока не исчерпаются нефть и газ, официанты и секретутки – пока у русских буржуев будет прибыль от нефти и газа) благополучия обречены существовать в океане хронической незанятости и обездоленности. Промышленные пролетарии не станут огромным большинством общества, которому противостоит лишь кучка магнатов капитала, но будут оставаться достаточно значительным меньшинством, разделенным, однако, на целый ряд категорий, чрезвычайно сильно различающихся по жизненному уровню. Буржуазно – индивидуалистические нормы будут доминировать в поведении большинства атомизированных рабочих, лишь изредка и у отдельных групп оттесняясь групповой солидарностью. Общеклассовая же солидарность возникнет лишь в период революции…

* * *

Вот что пишет о влиянии произошедшей деиндустриализации на молодежь четвертьлевый публицист Александр Тарасов в своем ответе редактору сайта www.left.ru Антону Баумгартену:

«…плевала молодежь на пролетарскую революцию. Вовсе она, молодежь, не стремится ни на какие баррикады. И вовсе не жаждет защищать интересы рабочего класса. И, кстати, в ряды рабочего класса тоже не стремится, а, напротив, всячески уклоняется от попадания в эти ряды. 10 лет в стране проходит процесс деиндустриализации. Число занятых в промышленном производстве неуклонно сокращается. Параллельно с этим идет процесс дробления крупных промышленных предприятий на мелкие. В результате средняя численность работников на промышленном предприятии сократилась по сравнению с 1990 г. в 12 раз! (Понимаете, Антон, не процентов, а раз – чувствуете разницу между трудовым коллективом в 6000 человек и в 500 человек? – 6000 человек – это крупное промышленное предприятие, а 500 человек (после вычета администрации, бухгалтерии и т.п.) – это уже типичная «частная лавочка», где значительная часть работающих повязана неформальными связями и контактами, в том числе и с хозяевами, и с администрацией.) Средний возраст занятых в промышленности сегодня: 52 (по другим сведениям 54) года. Число молодых рабочих (моложе 25 лет) – 6% (по другим сведениям – 4,8%, по третьим – и вовсе 4,1%). Социалистические идеи в среде молодых рабочих не пользуются популярностью абсолютно. Дело в том, что эти рабочие рассматривают свое нынешнее положение как несчастье, стихийное бедствие, жизненную неудачу, свалившуюся на них лично (другие их одноклассники пристроились кто в торговлю, кто в сферу обслуживания, кто в бандиты, кто в охранники, кто еще куда – где работа и чище, и прибыльнее), – и считают свой статус временным: как только повезет, они сразу с завода слиняют. Разумеется, они не рассматривают предприятие, на котором работают, как свое (то есть совершенно не хотят отнимать его у хозяев, управлять им – им плевать на судьбу этого предприятия, они временщики с психологией временщиков), и не рассматривают трудовой коллектив как свой (они в нем – по возрасту годящемся в отцы и деды – чужие). Так обстоит дело в благополучных регионах. А в неблагополучных эта молодежь счастлива, что смогла получить хоть какую-то работу, – и никогда не выступит против хозяина или администрации: всегда найдется, кем заменить молодого бунтаря, тем более что молодой всегда менее квалифицирован, чем пожилой. Добавлю, что за 10 лет закрылось большое количество ПТУ, а те, что не закрылись, были зачастую перепрофилированы: вместо слесарей и токарей стали выпускать мастеров педикюра и визажистов (и опять-таки в этом процессе много объективного: например, в России полностью перестали производить промышленные роботы и станки с числовым программным управлением, поэтому, естественно, таким профессиям, как «наладчик станков ЧПУ» и «наладчик ПР», обучать и перестали!). Говоря иначе, у нереволюционности молодежи есть вполне объективные причины. В частности, депролетаризация страны (а, следовательно, и молодежи), с одной стороны, и вымывание молодежи из рядов наличного промышленного пролетариата – с другой. В Москве, например, 38% мужчин в возрасте до 27 лет работает охранниками (то есть в большинстве своем бездельничают, получают деньги ни за что). И что, по-вашему, они будут выступать за революцию? Им и при капитализме неплохо живется: сидишь себе в теплом помещении; получаешь неплохие деньги; поглядываешь на экраны камер слежения; листаешь порнографический журнальчик; демонстрируешь случайным посетителям, что ты – «начальник» (хочу – пущу, хочу – не пущу); после окончания рабочего дня «фирмы» и ухода сотрудников – смотришь спокойно TV с каким-нибудь «скандальным шоу» (это – на каждом канале, тема у них одна – кто, как, с кем и почему трахается) или развлекаешься с проституткой (у многих охранных фирм заключен контракт на обслуживание с «соседними» борделями)…» (Александр Тарасов. На стороне ацтеков. Послание моему редактору Антону Баумгартену).

Молодого парня (равным образом девушку), не желающего быть рабочим, пошедшего на завод вынужденно, из-за того, что не сумел найти ничего лучшего, ненавидящего свою бессмысленную для него работу, видящего в ней лишь средство заработать деньги и готового при первой возможности (увы, такие возможности подворачиваются редко) променять ее на другую, более денежную – отделяет  целая пропасть от рабочего прежних времен, гордящегося тем, что «именно мы построили дворцы и города» (слова Дуррути) и основывавшего свое превосходство над капиталистом именно на своем труде, именно на том, что рабочие производят все блага этого мира, а капиталисты всего лишь присваивают их.

Для современного пролетария, лишенного собственности и власти наемного работника, наемный труд – это проклятие, вынужденное средство заработать на жизнь и свести концы с концами – и никак уж не предмет особой гордости (чем может гордиться конвейерный рабочий или грузчик на рынке?). В современном капиталистическом обществе труд в значительной своей части столь же бессмыслен и бесполезен, как и тунеядство. Промышленные рабочие производят не только средства производства и предметы потребления, но и орудия разрушения (военная промышленность!) и предметы разрушительного потребления (чуть ли не 9/10  предметов потребления). Производственный процесс в целом столь же непонятен для современного частичного рабочего, как и законы природного мира для средневекового крестьянина. «Рабочая гордость», гордость тем, что ты – наемный раб капитала, стала столь же бессмысленной, как и рабская гордость, гордость тем, что ты – раб. Претензии пролетариата невозможно основывать на праве труда («трудятся» в капиталистическом смысле, т.е. получают зарплату, президенты, министры, менты и менеджеры, не «трудятся», т.е. действуют не за зарплату, ученые, поэты и герои). У претензий пролетариата больше нет иных оснований, кроме силы пролетариата, а эта сила может проявиться лишь в его революционной борьбе…   

В одной поэме Леси Украинки беседуют 2 раба, строящие пирамиду для египетского фараона. Раб – египтянин гордится своим трудом и результатом этого труда: великой пирамидой. Да, надсмотрщики – гады и фараон – мерзавец, их нужно свергнуть, но когда мы их свергнем, то сохраним построенные под их властью пирамиды и даже построим свои, еще более величественные.

Черта с два! - отвечает ему раб – кочевник. Ненавижу ваш Египет, ненавижу ваших фараонов, ненавижу пирамиды и ненавижу довольных рабов, гордых своим трудом и результатами своего труда! Мы еще придем с нашей великой ненавистью, и снесем к чертовой матери ваши пирамиды, и на их месте наши кони будут щипать траву.

Искусный ремесленник или квалифицированный рабочий старых времен считал, что существующий производственный процесс сам по себе хорош, плохо лишь то, что им управляет капиталист и этому же капиталисту достается львиная доля произведенного продукта. Современный пролетарий ненавидит отчужденный от него, непонятный ему и превратившийся в производство разрушения производственный процесс, и если восстанет, не сохранит капиталистическое производство без капиталистов, но начнет все заново.

Бессмысленно разбирать, кто лучше: рабочий прошлых времен или современный пролетарий. Искусные ремесленники и квалифицированные интеллигентные рабочие прошлых эпох были одним из самых привлекательных типов в человеческой истории. Сюда относятся шляпники, переплетчики, цветочники и ювелиры, создавшие в 1871г. Парижскую Коммуну и расстрелянные после ее подавления; читавшие Дарвина петербургские слесари, организовавшие Северный союз русских рабочих; герои рассказов и романов Андрея Платонова, совершившие Великую Октябрьскую революцию; высококвалифицированные рабочие машиностроительной промышленности, составлявшие костяк движения за рабочие Советы в Германии 1918 – 1920гг… Сюда же относятся, наконец, такие далеко не худшие философы, как сапожник Якоб Беме, гранильщик алмазов Бенедикт Спиноза и кожевенник Иосиф Дицген. В то же время новый пролетарий, как показали его восстания в Индонезии, Аргентине и т.п., готов пока что к бунту, но не к революции, тем более не к победоносной революции. Но единственное, что плохо в хорошем прошлом, так это то, что оно прошло, бороться же нам приходится в отвратительном настоящем, порой настолько отвратительном, что оно кажется безысходным…  

Разумеется, все грани условны, и тип квалифицированного рабочего, гордого своим трудом и своей профессией, сохранился и до сих пор. Фокус в том, что сохранился он прежде всего в сравнительно благополучных отраслях, где таким высококвалифицированным рабочим живется хотя и не так уж сладко, но значительно лучше, чем обитателям окружающего подобные благополучные островки болота пауперизма. Поэтому такие квалифицированные рабочие (кроме всего прочего, подавляющее большинство их – пожилого возраста, так как в 1990-е годы молодежь стремилась идти куда угодно, но не на заводы), хотя жизнью своей зачастую и недовольны, но первыми на революционную борьбу не пойдут. Более того, даже как источник пополнения революционных кадров они вероятны никак не больше, чем неприкаянные молодые интеллигенты.

Отдельные представители подобного социального типа, давшего некогда Халтурина и Шляпникова, встречаются все же и сейчас. Вот что в частном письме пишет о своем товарище, к сожалению, недавно умершем, активист одной марксистской группы:

«…несколько месяцев назад мы понесли тяжелую утрату: умер (доконал диабет) мой самый верный товарищ по группе – Г. В. Ф., рабочий-интеллектуал, который, не имея высшего образования, по своему пониманию марксизма, уровню знаний общественных процессов, знаний диалектики и других наук, мог дать форы дипломированным специалистам; и это все сочеталось в нем с высококлассной работой кузнеца, способного выковать у себя на работе настоящие произведения искусства».

Однако таких рабочих, как этот покойный товарищ, которые соединяли бы высокую рабочую квалификацию, теоретические знания и практическую революционную деятельность (а без последней все теоретическое марксистское образование представляет собой лишь форму проведения досуга) сейчас намного меньше, чем было 100 или 130 лет назад.

Если мы посмотрим на социальный состав современных марксистских и анархистских групп (России и СНГовии, т.к. ситуация в дальнем зарубежье нам не известна) и поищем, сколько в них органических кадровых рабочих, то убедимся, что таковых можно пересчитать чуть ли не на пальцах одной руки. Можно отсюда делать вывод о никчемности этих марксистских и анархистских групп, не способных увлечь и вовлечь рабочих, можно делать вывод о никчемности современного рабочего класса, не умеющего разглядеть свои самоназначенные авангарды, а на самом деле одно вполне обусловливает другое. Каков класс – таковы и организации, силящиеся быть его политическими выразителями. При нынешнем раздавленном и атомизированном пролетариате, левое «движение» (на самом деле – либо левое мельтешение, либо левое лежание) может быть только тем убожеством, каковым оно и является сейчас…

Если мы будем разбирать дальше социальный состав современных левых групп, то увидим, что в отличие от органических исконных рабочих орабоченные интеллигенты представляют в них достаточно ощутимое и реальное меньшинство. «Орабоченными  интеллигентами» мы называем тех, кто, будучи изначально интеллигентами, по тем или иным материальным, психологическим и идеологическим причинам пошел работать рабочим и более – менее освоился в таковом качестве.

Более того, мы увидим, что тенденция к идеализации рабочего класса (присущая, в частности, товарищу Тенъэ Кутху) свойственна в первую очередь таким орабоченным интеллигентам. Порвав с буржуазной или мелкобуржуазной средой, откуда они происходят, и перейдя в класс промышленных пролетариев, подобные орабоченные интеллигенты, в своей родной среде видевшие лишь борьбу шкурных интересов, склонны довольствоваться и теми остатками коллективистских отношений, которые сохранились в рабочей среде, где такие орабоченные интеллигенты обрели для себя психологическую отдушину, между тем как исконные рабочие, лишь только дело доходит до непосредственного столкновения с капиталом, мучительно ощущают, насколько остатки этих коллективистских отношений малы и незначительны. Во время забастовки, свидетелем которой был автор этой статьи, чуть ли не от всех забастовщиков, с кем довелось говорить, можно было слышать жалобы на отсутствие сплоченности в коллективе, на то, что, бастуя, постоянно боишься, что твои же товарищи тебя и предадут и капитулируют первыми…

Одним из единичных органических исконных рабочих, непрерывно ведущих революционную борьбу и за это находящихся под постоянным давлением власти и капитала является уже упомянутый здесь О. Дубровский. В его замечательных по правдивости и отсутствию идеализации статьях положение и борьба рабочего класса на современной Украине обрисованы в подлинном, то есть мрачно – безысходном виде…

Интересно было бы узнать у рабочепоклонников, как они разрешат ту загадку, что губители и палачи немецкой революции 1918г. Эберт, Шейдеман и Носке были, как на подбор, выходцами из рабочего класса, между тем как не предавшие рабочий класс и уничтоженные победившей контрреволюцией революционеры – коммунисты Либкнехт, Люксембург, Йогихес и Левине – выходцами  из мелкобуржуазной интеллигенции либо даже вообще из буржуазии (Лео Йогихес и Евгений Левине). Точно так же интересно было бы знать, почему в процессе сталинизации Коминтерна отсекались антисталински настроенные первые руководители зарубежных компартий, в большинстве своем революционеры – интеллигенты, и заменялись верно следующими за Сталиным выходцами из рабочего класса, Тельманом, Торезом, Поллитом, Диасом, Фостером и т. д.

Ответ прост. Для рабочего борьба за свои непосредственные экономические интересы есть нечто естественное и само собой разумеющееся, не требующее разрыва с прежними поведенческими ориентациями, ориентациями, в той или иной мере проникнутыми буржуазным духом (нельзя жить в буржуазном обществе и не быть так или иначе сформированным, т.е. изуродованным этим обществом). Те рабочие, кто в борьбе за эти непосредственные экономические интересы отличался наибольшей энергией и смекалкой, выходили из рабочего класса и переходили в ряды профсоюзной и партийной (социал – демократической и сталинистской) бюрократии. Для них это был путь к индивидуальному освобождению от гнета наемного труда – вместо освобождения всего класса.

Напротив, для человека, принадлежащего по рождению к мелкобуржуазно – интеллигентской или к буржуазной среде, порвать с этой средой, порвать и физически, и психологически, освободиться и от принадлежности к ней, и от духовной с ней связи, не было обычно делом, само собой разумеющимся, но требовало напряженной внутренней работы. Не все, кто захотел пойти по такому пути, смогли пройти по нему до конца, очень многие хорошо начинавшие интеллигенты так или иначе возвращались затем в буржуазное болото, но те, кто сумел до конца совершить подобный разрыв с буржуазным миром, приобретали в итоге такую крепость и несгибаемость, которую напрасно было бы ждать от не переживавшего никаких внутренних терзаний из-за разрыва с буржуазным миром, но успешно делавшего в этом мире карьеру шорника Эберта, ставшего в конце концов президентом Германии.

По-другому встает та же проблема в случае предполагаемого «хождения в народ». Нормальный пролетарий отнюдь не хочет оставаться пролетарием, но стремится перестать быть им. Набив кучу шишек в попытках выйти из пролетарского состояния в одиночку, он может убедиться, что такое спасение в одиночку невозможно и выходить из пролетарского унизительного положения придется всем пролетариям вместе – путем революции.

Иначе воспринимает свое положение тот «пошедший в народ», устроившийся работать на заводе революционный интеллигент, который видит в свое работе на заводе не просто очередную революционную задачу, которая завтра может смениться другой, а послезавтра – третьей, но некую психологическую отдушину, психологическое индивидуальное спасение от неправды буржуазной жизни (тут аналогия с толстовством). Он доволен своим пролетарским положением вообще, хотя, разумеется, недоволен очень многими его неизбежными конкретными сторонами (хозяйский гнет, мизерность зарплаты и т.п.). Если на заводе, где он работает, революционного брожения нет и в помине, а контакт с товарищами – революционерами за пределами завода утрачивается (они там всякой фигней страдают и мировые проблемы решают, а он конкретным делом занимается), такой бывший революционный интеллигент становится никаким не рабочим революционером, а обыкновенным рабочим. Можно, конечно,  спорить, кто матери – истории более ценен: мелкобуржуазный интеллигент В.И. Ленин или простой слесарь И. И. Иванов, но ясно, что при таком развороте событий нечего было и огород городить и мотивировать толстовскую задачу спасения собственной души общеполитическими марксистскими принципами.

Бывший революционный интеллигент, решивший стать рабочим всерьез и по-настоящему, очень скоро убеждается, что рабочие уважают и ценят квалифицированного рабочего  куда более, чем чернорабочего. Он приобретает поэтому высокую квалификацию и превращается вскоре в гордого своим положением (рабским положением!) и своей профессией довольного квалифицированного рабочего. Он надеялся перевернуть болото, а в итоге сам оказался засосан им. Он не распропагандировал пролетариев в революционном духе, но сам утратил всякую революционность, отошел от революционной деятельности и ограничивается разговорами в курилке о плохой жизни (а подобные разговоры прекрасным образом шли бы и без него), мечтая по праздникам о чем – то большем и лучшем. При желании можно сказать про него, что он «растворился в рабочем классе», но точнее будет: утонул в обывательском болоте…

Разумеется, подобное произойдет далеко не с каждым «пошедшим в народ» революционным интеллигентом (хотя вероятность того, что это произойдет с толстовцем – рабочепоклонником, видящим в «хождении в народ» не одну из революционных задач, а способ найти психологическое пристанище, очень велика).   Очень многое зависит от личных свойств данного человека, от того, на какое именно предприятие он попадет и от других конкретных обстоятельств. Однако, чтобы минимизировать угрозу подобной трансформации, необходимо, чтобы пошедший рабочим на завод революционно настроенный интеллигент понимал, что он делает лишь часть общего дела и не терял связи с революционной организацией (это, впрочем, т. Кутх прекрасно понимает). Сверх того, подобный революционер – интеллигент  не должен иметь иллюзии о возможности немедленный грандиозных успехов и должен помнить, что рабочие современного капиталистического предприятия – такие же люди капиталистического общества, как и инженеры или мелкие торговцы, и в общем – то не имеют качественных отличий от других угнетенных капитализмом слоев.

«Борьба за освобождение не подразумевает аплодирования всем характерным чертам угнетенных. Абсолютная несправедливость социального угнетения заключается в том, что оно ведет к деградации, а не облагораживанию своих жертв.

Большая часть традиционной левацкой риторики проистекает из устаревших понятий рабочей морали: буржуазия плоха, потому что не занимается производительным трудом, в то время как достойные пролетарии заслуживают плоды своего труда и т.д. Поскольку труд становится все менее необходимым и направленным на все более абсурдные цели, данная перспектива утратила всякий смысл, который у нее возможно, когда – то был. Задача заключается не в том, чтобы восхвалять пролетариат, а в том, чтобы уничтожить его» (Кен Нэбб. Радость революции. М., 2003, сс. 79 – 80).

«Фабрика служит не только тому, чтобы «дисциплинировать», «объединять» и «организовывать» рабочих, но и тому, чтобы делать это последовательно капиталистическим образом…

Рабочий становится революционером, не становясь еще более рабочим, а избавляясь от своей рабочести. И он не одинок: то же самое относится к крестьянину, студенту, солдату, служащему, профессору – и к марксисту… Его «рабочесть» – это болезнь, от которой он страдает, социальный недуг, перенесенный на личностный уровень [ иначе говоря, социальная роль, навязанная человеку буржуазным обществом и калечащая человека, как и любая другая роль в этом обществе -  М.И.] Ленин понимал это в «Что делать»  [ Замечательное признание со стороны анархиста, т.к. обычно «Что делать» действует на идеализаторов рабочего класса из числа анархистов и прочих спонтанеистов, как красная тряпка на быка - М.И.], но он контрабандой перенес старую иерархию под красным флагом и с революционным языком…

Рабочий начинает становиться революционером, когда он избавляется от своей рабочести» (Мюррей Букчин. Слушай, марксист!) 

* * *

Нам могут возразить, что все вышесказанное о атомизации и распыленности рабочего класса относится исключительно к периоду великого краха 1990-х годов, и что экономический подъем начала 2000-х годов если не привел, то в скором времени приведет к подъему боевой энергии пролетариев, к восстановлению существовавших некогда их сплоченности, объединенности и коллективизма.

На самом деле, современный экономический подъем является очень условным, и вся шумиха вокруг грандиозных планов догнать к 2015 году Португалию и вокруг процентов относительного роста призвана всего лишь скрыть мизерность этого роста в абсолютных размерах. 

Если взять приведенный А. Тарасовым пример предприятия, на котором в начале 1990-х годов работало 6 тысяч человек, а к концу 1990-х годов осталось всего 500 человек, то, предположив, что в 2000 – 2001 годах число работников выросло до 800 человек, мы получаем рост в 30% в год – весьма высокий процент – если забыть, разумеется, о мизерности достигнутого результата сравнительно с исходной цифрой начала 1990-х годов.

Ни для кого не секрет, что экономический рост начала 2000-х годов обусловлен прежде всего высокими мировыми ценами на нефть, а продажа за рубеж нефти и газа является крупнейшим источником доходов русских буржуев и чиновников. Рабочие нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленности больше всех остальных групп рабочих выиграли от современного экономического подъема. Буржуазия, однако же, достаточно умна, чтобы платить рабочим нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленности очень высокую по российским меркам зарплату (по 20 – 30 тыс. рублей в месяц), поэтому ожидать от них какой-либо революционности в ближайший период не приходится. 

Г. Недялков в своей статье «Пролетарий энергосистем – движущая сила грядущей социалистической (коммунистической) революции» (см. Приложение) склонен считать, что именно к пролетариям топливно – энергетического комплекса перешла авангардная роль в революционном процессе. В качестве доказательства он ссылается во-первых, на объективную способность пролетариев ТЭК блокировать капиталистическое воспроизводство (не будет энергии – и замрет вся капиталистическая машина), во – вторых, на забастовочную активность шахтеров в 1989г. и в 1990-е годы.

Однако то, что за последнее пятнадцатилетие шахтеры бастовали больше и энергичнее, чем рабочие других отраслей, объясняется не их ролью в капиталистической экономике (которая перешла с угля на более дешевую нефть), но тем, что в силу условий своей жизни и труда шахтеры куда больше, чем другие наемные рабочие, сохранили пережитки добуржуазных общинных (коммунитарных) традиций.

Тот же известный факт, что в требованиях шахтерского движения 1989 и последующих годов, революционно – социалистические тенденции с самого начала резко перекрывались буржуазно – демократическими, а затем и вовсе были вытеснены ими, объясняется тем фактом, что, вопреки поклонникам мифа о небуржуазной «советской цивилизации», именно в эпоху СССР эта старая добуржуазная солидарность рабочих (впрочем, и в добуржуазные времена она была тем теснее, чем уже был круг охваченных ею лиц)была размыта буржуазно – индивидуалистической ориентацией поведения, огромную роль в чем сыграла пресловутая стахановщина, настраивавшая одних пролетариев против других. Поэтому шахтеры в 1989 – 1991 гг. чувствовали очень большую солидарность со своими товарищами по своей шахте, достаточно большую со всеми другими шахтерами – а по отношению к остальному трудовому народу мечтали выступать как вольные торговцы, свободно продающие уголь по рыночным ценам и не мешающие остальным работникам делать со своей продукцией то же самое. К этому сводилось пресловутое требование «экономической самостоятельности предприятий». 

Вообще говоря, «обуржуазивание» рабочих, если можно использовать данный термин, означает отнюдь не то, что рабочие живут как буржуи, а то, что они мечтают жить как буржуи и ведут себя таким образом, чтобы этого достигнуть, хотя в 99 случаях из 100 из таких попыток ничего не выходит. Из-за тоталитарного, распространяющегося на все, характера буржуазного господства современный пролетариат лишен культурной независимости от господствующих классов, которой в очень высокой степени обладали крестьяне и ремесленники средневековья и рабочие 19 – начала 20 века. Современные рабочие в очень большой мере проникнуты буржуазным типом поведения и буржуазными ориентациями…

Что касается сожалений Г.Ф. Недялкова о том, что шахтерские выступления 1989- 1991 гг. содействовали крушению «СССР и стран Народной Демократии», то лучше было бы, если бы он оставил такие сожаления разнообразным сталинистам и просто «державникам». Не в том вина шахтеров, что они свергли господскую власть, а в том их беда, что они не знали, как ее свергнуть, и потому не смогли ее свергнуть, и господа остались, только поменяв формы и методы эксплуатации своих рабов и сами переименовавшись из «коммунистов» сперва в «демократов», а теперь – в «патриотов – державников»…

Так обстоят дела с шахтерами. Сколь – нибудь массовых и значительных стачек рабочих нефтяной и газовой промышленности в 1991 – 2004гг. не было (главная причина указана выше – высокие зарплаты в этих отраслях), выступления же работников АЭС время от времени случались, однако, далекие от того, чтобы использовать свою потенциально грозную мощь и остановить работу АЭС (что неминуемо вовлекло бы их в схватку с государством и поставило бы под репрессии), они ограничивались безобидными маршами протеста.

Это все не означает, что наблюдения Г.Ф. Недялкова о потенциальной роли пролетариев энергосистем лишены оснований (в Иранской революции 1979г. очень большую и независимую от Хомейни  роль играли рабочие – нефтяники, создавшие Рабочие Советы – «шора»). Однако, чтобы эта потенциальная роль превратилась в реальную, требуется потрясения, которую выбили бы буржуазное общество из состояния равновесия и убедили бы рабочих – нефтяников и газовиков, что зарплата в 30 тысяч не столь уж большое благо, если сравнить ее с неизбежной гибелью на очередной империалистической войне…         

Кроме нефтяников и газовиков существуют и некоторые другие категории рабочих, работающие на предприятиях с чрезвычайно благоприятной рыночной конъюнктурой, например, ленинградские докеры. Убытки даже от кратковременной забастовки последних столь велики, что буржуи предпочитают интегрировать их в бесперебойную работу мирным путем, и потому не только платят им весьма высокую зарплату, но и признают значительные права за их профсоюзом. Это превратило ленинградских докеров и их профсоюз в любимый объект деятельности и в предмет особой гордости некоторых реформистских групп сталинистского и несталинистского толка, от Рабоче – крестьянской российской партии М.В. Попова (т.н. РКРП – 2, старый откол от РКРП) до РПТ Шеина. Как бы там ни было, вплоть до великих потрясений и катастроф особой революционности от ленинградских докеров ждать нечего, работа в их  среде дала  немалые успехи РКРП-2, РПТ и т.п. реформистам, но именно потому, что была не революционной, а реформистской работой.

Рабочие газовой, нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленности, докеры Ленинградского порта – ко всем этим наиболее высокооплачиваемым категориям рабочих может быть применимо в качестве условного определение «рабочая  аристократия». Это означает не то, что они соучаствуют в эксплуатации других групп рабочих, но то, что, вследствие рыночной конъюнктуры, производимая ими  в этих отраслях прибыль значительно превышает прибыль в других отраслях, и поэтому капиталисты могут платить им более высокую зарплату, компенсируя пониженную норму прибавочной стоимости большой массой этой прибавочной стоимости.

Вслед за данной группой идут рабочие предприятий, более или менее встроившихся в рыночную конъюнктуру и администрация которых к тому же достаточно умна, чтобы не резать курицу, несущую золотые яйца, и понимает, что, чтобы рабочие продолжали производить прибыль не год и не два, им нужно, по крайней мере, регулярно, платить зарплату. К таким предприятиям относится, например, Макеевский Металлургический Комбинат (ММК).        

«…И действительно, зачем рабочим комбината бастовать, если они имеют регулярную зарплату и "«обеденную карточку», которая позволяет иметь гарантированный обед на работе… Кроме того, рабочие на ММК имели возможность получать кредит, что позволяло им время от времени делать большие покупки. Более того, до недавнего времени у рабочих комбината была возможность на льготных условиях отдыхать на заводской базе отдыха или в санатории, расположенных в красивейших местах за городом…

…сегодня патернализм стал основанием для использования более утонченных форм эксплуатации рабочего человека – эксплуатации со знанием всех сильных и слабых сторон рабочего. Но эта сторона как бы прячется руководством комбината за фасад его политики, а на первый план выдвигается отцовское отношение к рабочим.

«Они действительно относятся к нам как отцы», - вот так совершенно искренне и даже пылко оценила руководство ММК одна из работниц заводской газеты. Поэтому на вопрос – есть ли у вас забастовки ?-в ответ можно было услышать вполне естественное недоумение: «Ну, какие у нас могут быть забастовки? Работу мы даем, «социалку» на себя берем, участки под огород даем, даже путевки на курорты рабочие имеют. Ну, что им еще надо?», - ответил один из профсоюзных работников комбината.

И действительно, что же еще надо? Кажется, больше ничего. Поговорив с рабочими комбината, даже с теми, кто не очень доволен существующим порядком вещей, трудно заметить у них хоть в какой-то степени желание участвовать в со-управлении хотя бы на уровне бригады, смены, цеха [А зачем, кстати сказать,  «со-управлять» своей собственной эксплуатацией? - М.И.]. Но ведь именно эта пассивность рабочих как раз и становится основой их негласного соглашения с политикой заводского начальства…

…именно в условиях такого корпоративно – патерналистского капитализма, который сегодня существует на ММК, и где его рабочие в среднем имеют по 150 – 200 долларов в месяц, вероятность возникновения любых протестных действий чрезвычайно маленькая. Администрация комбината, которая сама еще не так давно работала в цехах, понимает, что рабочих лучше не доводить до «точки кипения». Не поэтому ли за все эти годы страшного кризиса в стране голоса рабочих Магнитогорского комбината так и не прозвучали?» (Л.А. Булавка. Нонконформизм. Социокультурный портрет рабочего протеста в современной России. М., 2004, сс. 85, 86 – 87, 89).

Это не означает, что на подобных «патерналистских» предприятиях вспышки рабочего протеста невозможны. Однако необходимой оборотной стороной «патернализма» является жестокое подавление попыток самостоятельности рабочего класса (историческим основателем «патерналистского» отношения капиталиста к его рабочим часто считают Генри Форда. На его заводах выплачивалась весьма высокая для США первых десятилетий 20 века зарплата, в то же время трудовой процесс благодаря введению конвейера был  интенсифицирован и полностью подконтролен начальству, выступления рабочих подавлялись беспощадным образом, а законное существование профсоюза было признано позже, чем в остальной американской автомобильной промышленности – в 1941г.). Пропаганда и агитация на подобных предприятиях имеет смысл, однако требует значительного умения и осторожности.

Основную массу предприятий России составляют заводы и фабрики, разгромленные Великим кризисом 1990-х годов, чуть – чуть ожившие в начале 2000-х годов и сейчас висящие между тем и этим светом, еще не мертвые, но и уже не живые. Именно на таких предприятиях время от времени происходят дикие кратковременные забастовки с требованием выдачи зарплаты. Агитация и пропаганда среди рабочих данных предприятий абсолютно необходима, однако разгромленность данных предприятий экономическим кризисом, по общему правилу,  вселяет в их рабочих ощущение собственного бессилия.

Кроме того, есть небольшие частные предприятия, где сравнительно высокие порой зарплаты компенсируются усиленным изматывающим трудом и полным бесправием перед хозяином. Революционная работа среди рабочих  таких предприятий, как и среди рабочих созданных в эпоху СССР предприятий предшествующей группы, тоже абсолютно необходима, но здесь, м.б., потребуются другие акценты.

Существуют, наконец, мельчайшие предприятия с несколькими наемными работниками, которые, в зависимости от конкретной ситуации, могут быть полностью бесправными перед хозяином, а могут, напротив, находиться с ним в неформальных дружеских отношениях.

Есть, наконец, наиболее бесправная категория бездокументных рабочих, т.е. мигрантов. Это прежде всего рабочие московских строек. По своему бесправию близко к ним находятся батраки на кулацких плантациях Юга России, и некоторые другие группы. Здесь мы видим, с одной стороны, наибольшую эксплуатацию капиталом и беззащитность перед властью, с другой стороны, боевой настрой данной группы рабочих удерживается на близком к нулю уровне вызванным этой беззащитностью страхом, а также надеждой, заработав деньги, благополучно вернуться с ними на родину…

Разумеется, мы провели очень предварительный и приблизительный анализ деления  рабочего класса на разные группы. Вопрос этот требует дальнейшего практического и теоретического изучения. Что необходимо подчеркнуть, так это то, до какой степени неверно ограничиваться зачислением получающего 30 тысяч рублей в месяц рабочего нефтяного завода в Башкирии и получающей 1200 рублей в месяц (данные 2001г.) ткачихи в Иваново в одну категорию «промышленных пролетариев» и не проводить дальнейшего анализа…

* * *

Итак, промышленные рабочие не являются исключительным революционным классом. Современные революционеры, если не хотят тыкаться как слепые котята и набивать себе шишки болезненных разочарований, должны от представления о пролетариате как классе исключительно фабрично – заводским рабочих, вернуться к народническо – эсеровской мысли о пролетариате, как классе, охватывающем всех лишенных собственности и власти, всех угнетенных, обездоленных и эксплуатируемых.

В условиях современной России не обязательно и то, что промышленные рабочие явятся авангардом, передовым отрядом всего пролетариата. По способности к самостоятельному мышлению они уступают неприкаянной интеллигентной молодежи (а определенный уровень знаний и способности к самостоятельному мышлению необходим для восприятия социалистической пропаганды в современных условиях, когда органический добуржуазный коллективизм, делавший социалистические идеи легко воспринимаемыми и доступными, давным – давно размыт и уничтожен), по количеству накопленных ненависти и злости против существующего строя уступают самым обездоленным пролетарским слоям. Промышленные, фабрично – заводские рабочие – всего лишь часть класса пролетариев – не единственная и даже не главная. 

Но они – часть класса пролетариев. Поэтому революционеры должны вести пропагандистскую и агитационную работу в том числе и среди них, используя в данной работе и предложенный т. Кутхом метод «хождения в народ». Однако эта работа будет успешной лишь в том случае, если мы не будет видеть в ней единоспасающую панацею, не будем питать по поводу ее немедленных результатов неоправданных иллюзий, а будем видеть в ней лишь часть общего дела.

 «При этом мы, разумеется, должны ясно осознавать, что еще долго - скорее всего, до ближайшей большой империалистической войны - отклик на нашу пропаганду со стороны пролетариев (и, в частности, пролетарской молодежи) будет очень слабым. До поры до времени всякие оппортунисты и фашисты будут иметь в пролетарской среде больше успеха, чем мы: при монополистическом капитализме пролетарские массы настолько атомизированы (иначе говоря, в системе отношений между пролетариями современного большого города до такой степени преобладают отношения индивидуальной собственности и индивидуального управления), что восприимчивыми к мысли о совместной интернациональной борьбе за свою диктатуру они смогут стать лишь тогда, когда этот капитализм доведет их до крайней степени отчаяния, когда они почувствуют, что терять им больше нечего»…

* * *

Коль скоро сам т.Кутх провел аналогию между предложенным им методом работы и «хождением в народ» 1870-х годов, не лишним будет провести исторический экскурс и поговорить о некоторых трудностях и проблемах, возникших перед революционерами – народниками во время этого хождения. Современный рабочий, конечно, сильно отличается от патриархального крестьянина и даже от ткача или слесаря 1870-х годов, однако схожесть ситуации неминуемо создаст и определенную схожесть проблем.

Работа революционеров 1870-х годов в народе прошла через несколько этапов:

1). 1871-1872гг. Молодые революционеры – интеллигенты устанавливают первые контакты среди городских рабочих, всячески развивают эти контакты, ведут пропагандистскую работу в рабочих кружках.

2). 1873 – 1875 гг. Период собственно хождения в народ. В 1873 – 1874гг. это бродячая пропаганда в деревне, где революционеры действуют под видом батраков и разного рода бродячих рабочих (сапожники, молотобойцы, пильщики и т.д.). В 1875г. – работа девушек из  «Всероссийской социально – революционной организации» ткачихами на фабриках в Москве.

3). 1876 – 1879 гг. Увидев на опыте слабые стороны «бродячей пропаганды» (о некоторых из таких слабых сторон будет сказано дальше) пропагандисты начинают устраиваться в деревнях в качестве сельских писарей, народных учителей, фельдшериц и т.п. мелкослужащих групп, стоящих в социальной иерархии чуть выше крестьян. В городах же примерно в это время возникают первые организации промышленных рабочих (1875г. – «Южнорусский рабочий союз» в Одессе, 1878г. – «Северный союз русских рабочих» в Петербурге).

4). Заключительный период, начинающийся с раскола «Земли и воли» в 1879г. и по методам работы интеллигентов – революционеров в народе остающийся без изменений и в посленароднический период русского революционного движения. С 1879г. организованная работа в деревнях свернута (чтобы возобновиться через четверть века, в 1902г.), работа же в городах по своим методам представляет во многом возвращение на более высокой ступени к первой стадии (интеллигенты – революционеры устанавливают контакты с рабочими, с которыми затем ведут дальнейшую работу), с той только разницей, что за десятилетие сформировался слой в несколько сотен рабочих – революционеров, способных вести революционную работу и вместе с революционерами – интеллигентами и, при надобности, без них.

Методы работы в пролетариате современных марксистских и анархистских групп в основном не выходили за пределы первой стадии – поиски контактов среди пролетариев, пропагандистская работа с ними, при случае – издание и распространение листовок. Разница в том, что 130 лет назад отклик пролетариев на подобную агитацию и пропаганду был куда более сочувствующий. Товарищ Кутх предлагает осуществить переход ко второй стадии – к «хождению в народ». О «хождении в народ» 1870-х гг. и пойдет дальше речь .

Господствующее в популярной литературе представление о том, что «хождение в народ» кончилось полной неудачей, провалом является ошибочным, потому что сводит объективный результат движения к краху иллюзии многих (но далеко не всех) его участников, о том, что «русский мужик так же готов в любой момент к бунту, как Онегин – к дуэли», а потому незамедлительно восстанет, лишь только к этому бросят клич несколько сотен пропагандистов. Однако подобную иллюзию разделяли лишь самые наивные бакунисты, и результаты «хождения в народ» далеко не сводились к ее краху.

«Хождение в народ» дало чрезвычайно много самим революционерам, столь много, что это с лихвой перекрывало потери, вызванные полицейскими репрессиями. Оно дало огромный незаменимый опыт пропагандистской и организационной работы, научило, что делать и чего не делать, что можно и чего нельзя ждать от народа, научило всех, кто желал учиться, работе в массах. Этим дело не ограничивалось. Оно не прошло бесследно и для самого народа, хотя здесь посев от жатвы отделяло три десятилетия (сидевший в 1905г. в тюрьме за аграрные волнения крестьянин скажет о революционерах 1870-х годов сидевшему вместе с ним родственнику старого землевольца М.Р. Попова «Они посеяли хорошее зерно, смотри, какие теперь дружные всходы» (М.Р. Попов. Записки землевольца, М., 1933, с. 88) . Именно поэтому те участники хождения в народ, кто вспоминал и анализировал его после революции 1905года (О. Аптекман, С. Ковалик, М. Попов)  смотрели на результаты «хождения в народ» совсем по – другому, чем настроенные очень мрачно после краха огромных субъективных иллюзий бывшие бакунисты сразу после 1874г.

Десятки, а может быть, сотни  крестьян стали активными единомышленниками революционеров (на с. 208 воспоминаний М.Р. Попова можно найти эпизод, как спропагандированный народником Боголюбовым крестьянин Семен пропагандирует другого крестьянина: «Скажи мне, кто тому причиной, что у нас земли нет? Не знаешь –… так слушай: царствие, жандармствие, начальствие, поповствие. А вот если бы всех их, аспидов наших, замарксить, залассалить и запрудонить, дело приняло бы другой оборот и не было бы у нас на Руси того, что у одних всего через край, а у других ничего нет»). В сознание тысяч, а быть может, десятков тысяч крестьян, были заброшены сомнения в естественности и вечности существующего строя, сомнения, которые через 30 лет вырастут в активную борьбу против этого строя.

Почему, однако же, революционерам в 1874г. не удалось поднять на активную борьбу крестьянские массы и с какими трудностями встретились «ходившие в народ» пропагандисты? Преувеличенное даже в советской (не говоря уже о откровенно буржуазной) историографии мнение о «наивном крестьянском монархизме» мало что объясняет. Во – первых, он отнюдь не был 100-процентным и всеохватывающем, во – вторых, остается не ясным, почему он существовал в 1874г. и исчез к 1917г., в-третьих, из-за подобного объяснения, превратившегося в отказ от более глубокого изучения, остаются в тени некоторые сложности, встреченные революционерами в процессе работы в народе.

Главное объяснение отсутствия инициированных народнической пропагандой крестьянских бунтов в 1873 – 1879гг. состоит в том, что общая ситуация в деревне не была революционной. В 40-летие 1862 – 1902гг. крестьянские волнения в деревне резко уменьшаются сравнительно с периодом перед крестьянской реформой и сразу после нее. Крестьяне переваривали плоды реформы и, в большинстве своем, ориентировались на освобождение от своих бедствий реформистским, а не революционным, путем, т.е. на то, что царь даст землю, а не на то, чтобы самим отбирать ее у помещиков. Подобную объективную ситуацию не могла изменить самая искусная пропаганда…

Пошедшие в народ в качестве батраков, пильщиков, сапожников и т.п. интеллигенты – народники столкнулись с двумя трудностями, которые, в видоизмененной форме неизбежно встретятся и современным пошедшим на заводы интеллигентам – революционерам (о преследованиях со стороны полиции и эксплуататоров мы здесь говорить не будем, т.к. это дело само собой разумеющееся).

Даже для самого преданного народному делу и обладающего лишь в малой степени порожденными разделением труда интеллигентскими особенностями интеллигента – народника перевоплотиться до неразличимости в крестьянина или чернорабочего было делом весьма нелегким, делом, какое полностью удавалось лишь некоторым умельцам вроде Клеменца или Рогачева. Беседуя с мнимым сапожником или землекопом, агитируемый им крестьянин или мастеровой если не сразу, то довольно скоро обычно догадывался, что имеет дело с «ряженым», не с тем, за кого тот себя выдает. Именно поэтому подобный мнимый сапожник или землекоп становился непонятен, а потому подозрительным.

Понять и поверить, что значительная часть детей извечных непримиримых врагов - бар и  господ, в силу таких – то и таких – то причин решила порвать со своим классом и перейти в лагерь угнетенных и обездоленных, - понять и поверить в это требовало от рядового крестьянина таких знаний, которые явно выходили за пределы опыта этого крестьянина. Для объяснения действиям таких мнимых крестьян и рабочих подлинные крестьяне и фабричные рабочие использовали схемы, обусловленные привычным жизненным опытом – от того, что бунтуют баре, недовольные царем, за то, что он освободил крестьян, до такого, что царь послал своих верных слуг взбунтовать народ против бар, справиться с которыми сам царь оказался бессилен («Чигиринское дело»).

Встречались схемы и попроще и поестественнее. Так, Бетю Каминскую из «Всероссийской социально – революционной организации», пошедшую работать на московскую фабрику ткачихой и, несмотря на то (а, наверное, точнее, именно потому что) была человеком совершенно не от мира сего, оказавшуюся замечательно талантливой пропагандисткой, очарованные ею ткачи и ткачихи сочли раскольницей – начетчицей. Извлекши уроки, ее соратница по той же организации Софья Бардина сама стала представляться как раскольница – начетчица. То, что раскольники были не в пример грамотнее православных мужиков и умели рассуждать на общие темы (хотя бы и «божественного» содержания) , было хорошо известно каждому крестьянину и недалеко ушедшему от крестьян «фабричному» – ткачу, поэтому волею судеб попавшая работать на фабрику и говорящая, толкуя умные книги, что существующая жизнь идет не по справедливости, раскольница подозрений о своей естественности не вызывала.

Каков отсюда вывод на сегодня? У современных рабочих классовая память отсутствует, кто такие революционеры, они не знают, их догадки о попадающихся порой на их пути революционерах вызывают такой же смех сквозь слезы, как и догадки крестьян 130 – летней давности (замечательный вопрос рабочих пришедшим в их общагу московским троцкистам: «Кто ваша крыша?»). Поэтому идущий работать на завод революционер должен выглядеть естественно и идти на завод должен только тот, кто сумеет выглядеть естественно. Для остальных найдутся дела и вне завода.

Вторая проблема, с которой столкнулись ведшие бродячую пропаганду под видом «бездомовных пролетариев» народники, заключалась в том, что для оседлого, сколь угодно бедного и разоренного, но имеющего свое хозяйство, крестьянина подобные «бездомовные пролетарии» не пользовались авторитетом. Через 40 лет, в 1918г., на этом рухнет марксистская политика Ленина и  большевиков в деревне. Батраки, которые, согласно марксистским схемам, должны были быть авангардом революции в деревне и вести за собой бедняцкое и середняцкое крестьянство, не могли быть никаким авангардом и не могли никого вести за собой по той причине, что не пользовались уважением в деревне, а подлинным авангардом крестьянской революции 1917 – 1921гг. выступали солдаты, прошедшие фронт и принесшие оттуда великую ненависть к буржуазии и умение обращаться с оружием крестьянские сыновья. Крестьяне, вопреки марксистским схемам, не хотели становиться наемными рабочими (чтобы сломать их сопротивление такому превращению, и потребовались все ужасы сталинского раскрестьянивания), и шли в батраки только в самой последней крайности. (Неуважение крестьян к состоянию наемника, желание быть хозяевами самим себе – чувство весьма хорошее. Комический пример такого неуважения крестьян к наемной зависимости можно найти в «Письмах из деревни» А.Н. Энгельгардта. Обсуждая соседнего барина, крестьяне говорят «А за что его уважать – он батраком работает». Хотя этот барин "работал батраком" в правлении железной дороги,  он все равно был для крестьян не самостоятельным хозяином, а наемным работником).

Наряду с естественной неприязнью к наемному рабству и внушающим уважение желанием не быть в зависимости, в подобной неприязни к батракам можно без труда увидеть и куда менее почтенную сторону – а именно, порожденное классовым иерархическим обществом презрение к тем, кто стоит в общественной иерархии чуть ниже, презрение, прививаемое в эксплуататорском обществе и угнетенным слоям. Но в практической революционной работе нужно исходить из того, какие угнетенные есть, а не какими бы нам хотелось, чтобы они были.

Какие отсюда выводы на сегодня? Сколь мы можем судить, рабочие уважают искусного и умелого рабочего куда больше, чем бестолкового и неумелого. Более того. Они скорее будут уважать сумевшего завоевать их доверие толкового и умного интеллигента, чем бестолкового и неумелого рабочего. Кто не сможет быть умелым рабочим, пусть лучше не берется за не свое дело. Кто легко загорается и легко гаснет, и кто, увлекшись новой идеей, сможет выдержать не больше двух  месяцев фабричной дисциплины, тот пусть лучше не суется в воду. Лучше ничего не делать, чем делать вред. А вред от дискредитации авторитета революционера особенно велик потому, что сейчас этот авторитет приходится воссоздавать заново.

Наши рассуждения могут показаться примитивными и схематичными, однако пусть т. Кутх поверит, что конкретное рассмотрение пределов применения правильной идеи и трудностей, связанных с ее применением, куда полезнее для этой идеи, чем одобрение ее в неопределенно – общей форме, а во – вторых, что мы прекрасно сознаем, что многие наши замечания требуют практической проверки, которая их подтвердит или опровергнет.  В отличие от деятелей из РРП (www.revkom.com) мы считаем предложенный товарищем Кутхом метод революционной работы хотя и не единственным и не исключительным, но одним из наиболее необходимым на сегодня, а потому и взялись писать по поводу небольшой статьи т. Кутха столь растянувшийся ответ...

Вышеуказанные 2 фактора, затруднявшие «бродячую пропаганду» в народе обусловили, в частности, тот парадокс, что одним из мест, где пропаганда велась наиболее успешно, было находившееся в Ярославской губернии имение народника А.И. Иванчин – Писарева, который и выступал там главным пропагандистом (см. его воспоминания: А.И. Иванчин – Писарев. Хождение в народ. М. – Л., 1929).В данном случае отпадала загадка с установлением подлинной личности агитатора. Ясно было, что им является местный барин, однако если таковой сумел завоевать подлинное доверие крестьян, с ним куда проще (потому что понятней) было иметь дело, чем с являющимся неизвестно кем мнимым землекопом.

Осуществленный «Землей и волей» переход к тактике поселений в народе (1876 – 1879гг.) был ответом на трудности, встреченные народниками в период бродячей пропаганды. Ведущий дело по-честному и не берущий взяток  сельский писарь, грамотный учитель, умелая и душевная фельдшерица были куда понятней, чем мнимые батраки и чернорабочие, необычность и неподлинность которых нередко бросались в глаза. Сверх того, писарь, учитель и фельдшерица, как люди, от работы которых, в случае их честности и бескорыстия, крестьянину было куда больше пользы, чем от работы неумелого сапожника, пользовались куда большим уважением. Приезжий прокурор, спросив крестьян села, где работала Вера Фигнер, что они думают о ней,  услышал в ответ восторженные отзывы. Возмущенный, он воскликнул «Ведь это – враги царя, враги закона», и услышал в ответ «Насчет этого ничего не могу, вам, барин сказать. А что она вот какой человек, как я вам докладывал, это истинно так, как перед богом говорю». (М. Р. Попов. Записки землевольца. М., 1933, с. 209).

Однако после перехода к тактике поселений в народе перед революционным движением  встали новые противоречия. Эта тактика означала отказ от бакунистских мечтаний о немедленном крестьянском восстании и переход к долгой подготовительной работе. Однако именно поэтому в ней содержалась опасность незаметного отказа не только от революционной, но и вообще от политической работы, заменяемой даже не реформизмом (который был невозможен в царской России), а примитивным растворением в окружающей среде.

Подводя итог работы землевольческих поселений в народе, народоволец Квятковский писал, что единственное, что в них было противозаконным, так это проживание по подложным паспортам. В самом деле, кроме ведения собственно профессиональной работы (учителя учили детей, фельдшера лечили), все остальное сводилось к осторожным беседам по душам да к затяжным склокам и тяжбам с недовольными крестьянскими заступниками местными помещиками и мироедами. При этом, ведя даже такую безобидную и чисто легальную работу по защите через суды непосредственных крестьянских интересов, народники находились под угрозой, что в любую минуту на них обрушится Дамоклов меч самодержавия и полицейских репрессий. Волей – неволей возникала мысль: уж если пропадать, так за дело.

М.Р. Попов приводит замечательный эпизод с распропагандированным им в Росове босяком Алексеем, который, после того, как петербургский градоначальник Трепов приказал высечь розгами политзаключенного Боголюбова, пришел в ростовский народнический кружок, и спросил, что революционеры собираются предпринять в ответ. Не услышав ничего определенного, он хлопнул дверью, сказав, что те, кто сносит такие унижения и оставляет безнаказанными такие зверства, никакие не борцы и не герои, а обыкновенные фраера.

Как напишет в своих воспоминаниях Михаил Родионович Попов, эта история укрепила в нем «то убеждение, что только за силой, способной вступить в непосредственную борьбу с правительством, пойдет наш русский народ… революционеры конца 70-х годов были правы, думая, что только реальная творческая сила, вступившая в борьбу с правительством, могла всколыхнуть Россию и внушить ей убеждение, что пора перестать возлагать надежды на кого бы то ни было и позаботиться о себе собственными силами» (М.Р. Попов, цит. соч., сс. 214, 210).    

Через несколько месяцев после слов неизвестного ей ростовского босяка Вера Засулич стреляла в Трепова, доказав, что революционеры – народники не были фраерами. Вскоре последовала эпопея «Народной воли».

Деятельность «Народной воли» имела огромное агитационное и пропагандистское значение. Она заставила широкие массы народа думать политически: кто и за что убил царя - баре ли, за то, что он дал народу волю, или народные заступники, за то, что эта воля оказалась неправдашней. 1 марта – это только самое начало весны, однако возврат к прежней инерции и неподвижности был далее невозможен. Миф царской надпартийности и царской неуязвимости был взорван бомбой Гриневецкого. Народовольцы не могли вызвать еще не назревшую народную революцию, но революция 1905-го и революция 1917-го года была бы без них невозможна…

Народовольцы, забросив работу среди крестьян, интенсивно продолжали работу среди городского пролетариата (то же самое относится и к чернопередельцам, полуотколовшейся от которых группой был забытый историками 2-й «Южнороссийский рабочий союз» (Киев, 1880г)). Устройство интеллигентов на работу среди пролетариата, т.е. «хождение в народ», как массовое явление, однако же прекратилось, прежде всего потому, что 10 лет непрерывной революционной работы не прошли даром и возник слой в несколько сот рабочих – революционеров, способных вести работу в своем классе.      

После разгрома полицейским террором основного ядра «Народной воли» вслед за 1 марта последовал период хаоса и брожения, и многие действовавшие в этот период группы и революционеры по своим идейным позициям представляли переходную формацию между марксизмом и народничеством. Так, близок марксизму был член Исполнительного комитета «Народной воли» П.Я. Теллалов, считавший, что основная задача на текущий момент – это не террор, а организация подпольной рабочей партии. О решающей роли рабочего класса в русской революции говорила и действовавшая автономно Рабочая группа «Народной воли», руководители которой Флеров и Бадаев через два десятилетия станут социал – демократами - большевиками.

С другой стороны, группы, традиционно считавшиеся в советской историографии первыми марксистскими организациями в России, тоже бывали порой достаточно далеки от стереотипа последующих социал – демократических  организаций и представляли собой нечто очень своеобразное. 

Одной из таких групп было Товарищество санкт – петербургских мастеровых (1885г.), лидер которого, Павел Точисский, представлял собой ярко выраженный тип орабочившегося интеллигента со всеми плюсами и минусами. Порвавший со своей семьей сын начальника екатеринбургской тюрьмы, ставший рабочим Александровского завода, он отличался присущей многим орабоченным интеллигентам интеллигентофобией и всячески оберегал рабочих из своей организации от контактов с интеллигентами из народнических групп. Подобное обережение имело то хорошее последствие, что Товарищество Санкт – Петербугских мастеровых было хорошо законспирировано, поэтому после ареста Точисского вместе с ним был арестован всего один человек, основная же часть рабочих активистов (не разделявших интеллигентофобии кающегося интеллигента Точисского) перешла затем в марксистскую организацию во главе с М.И. Брусневым, а после ареста руководящего ядра и этой группы –  в Союз борьбы за освобождение рабочего класса (все это очень гладко на бумаге, но нужно помнить, что Товарищество санкт – петербургских мастеровых и Союз борьбы разделяют 10 лет самой глухой реакции, лет, заполненных для передовых питерских пролетариев каждодневной работой без непосредственных больших результатов – и под ежеминутной угрозой полицейской репрессии).

«Хождение  в народ» революционной интеллигенции в истории революционного движения в России как массовое явление более не повторялось. Оно не дало и не могло дать чудодейственных мгновенных результатов, но сыграло незаменимую роль в подготовке великой революции 1917г.

* * *

Попытки чего – то похожего на предлагаемое т. Кутхом «хождение в народ» предпринимались и зарубежными марксистскими группами в 20 веке. Об опыте одной из таких попыток пойдет речь дальше.

В 1940г. от троцкистской Социалистической рабочей партии США откололось левое крыло во главе с ведущим теоретиком и публицистом партии Максом Шахтманом. Отколовшаяся группа, начав с признания факта, что внешняя политика сталинизма имеет империалистический характер, вскоре пришла к отрицанию нелепой теории Троцкого, будто сталинистская антирабочая диктатура представляет из себя хотя и крайне деформированное, но все еще рабочее государство (большинство Рабочей Партии – так назвали себя раскольники – считало, что СССР представляет новую эксплуататорскую формацию – бюрократический коллективизм. Первым подобную точку зрения высказал Джозеф Картер, затем ее принял лидер организации Макс Шахтман. Небольшая же группа внутри Рабочей Партии думала, что в СССР существует государственный капитализм. Лидерами этой группы являлись Сирил Джеймс и Рая Дунаевская, по псевдонимам которых она и известна как «тенденция Джонсона – Форест»). За раскольниками пошло 40% членов СРП и большая часть ее молодежной организации, что, однако же, составляло не больше 1,5 тыс. человек.

В отличие от троцкистов, во Второй империалистической войне безусловно поддержавших сталинский империализм и полуподдерживавших демократические империализмы западных держав, шахтманисты выступили против всех воюющих империализмов, что в условиях военно – патриотической истерии требовало большого мужества. Газета РП «Рабочее действие» начала выходить 1 мая 1940г. под лозунгами: «Против обоих военных лагерей – за лагерь мирового пролетариата», «Пусть банкиры воюют на линии Мажино – борьба рабочих дома на линии пикетов».  

С вхождением США в империалистическую войну (8 декабря 1941г.) Рабочая партия приняла решение о своем орабочивании (подобное решение стимулировалось и тем обстоятельством, что у рабочих тяжелой промышленности была бронь от службы в армии – воевать же за интересы американского империализма члены РП не хотели и, т.к. не были последовательными революционерами, необходимости революционной работы в армии не видели. По тем же самым причинам троцкистская СРП приняла решение о направлении своих подлежащих призыву членов на службу в торговый флот. Ходившие в составе «северных конвоев» в СССР матросы – активисты СРП пытались распространять в Мурманске работы Троцкого). В результате 80% членов Рабочей партии стали рабочими тяжелой промышленности.

Подобная метаморфоза повлияла прежде всего на работу самой партии. По понятной причине резко сократилось число и продолжительность партсобраний (т.к. перед этим собрания первичек РП происходили 4 раза в неделю, такое сокращение пустопорожних разговоров имело скорее положительное значение).

Однако надежды шахтманистов на свое превращение в результате подобного орабочивания из марксистской пропагандистской группы в действительную Рабочую Партию не оправдались. Выяснилось что ведение пропагандистской работы на заводах, иначе как путем разговоров в курилках (а подобные разговоры, из-за очень интенсивного режима труда, не могли быть продолжительными) имеет жесткие ограничения. Оказалось, например, что время выступления на собраниях профсоюзных первичек, из-за большого количества желающих выступить и малого количества времени для собраний, строго ограничено тремя минутами, а за три минуты можно успеть высказать лишь несколько общих призывов, что нужно продолжать борьбу с боссами, несмотря на войну, и что времени на объяснение таких призывов и на подробную марксистскую пропаганду катастрофически не хватает.

Вот как описываются результаты предпринятого шахтманистами «хождения в народ» в посвященной истории шахтманизма работе Милтона Фиска:

«К 1943г. в партию начали вовлекаться исконные рабочие – по одному и по два. Но их было трудно удерживать в партии. Многие из них уходили через несколько месяцев. Им было трудно приспособиться к изматывающей рутине партийных собраний и продаж партийной прессы. По мере того, как война приближалась к концу, началась деморализация даже среди орабоченных членов партии. Они видели, что исконные рабочие на заводах утратили левые тенденции и повернули к патриотизму и антикоммунизму. Революционный потенциал рабочего класса, на котором основывались надежды этих орабоченных членов партии, отодвигался назад. Когда война закончилась, орабоченные члены партии ушли с заводов и из революционного движения, полностью посвятив себя мелкобуржуазной карьере. Обученные, что подлинные социалисты должны идти на заводы, они не знали, что им делать как социалистам после того, как они ушли с заводов» (Milton Fisk. Socialism from below in the United States.// www.marxists.de )

Впрочем, если бы они и оставались на заводах, это ровным счетом ничего не изменило бы. Преобладающим настроением среди рабочих США в этот период было не революционное, а радикально – реформистское. Участники грандиозных стачек 1945 – 1946гг. имели своей целью не свергнуть власть капиталистов, но заставить их поделиться с рабочими плодами экономического бума военных лет. Когда это было достигнуто, радикально – реформистское настроение большинства американских рабочих очень быстро сменилось настроением консервативным. Сравнительно небольшая «Рабочая партия» ничего не могла поделать с таким обусловленным глубинными социальными причинами поведением американского пролетариата, но, напротив, оказавшись под сильным давлением настроений рабочей массы, начала перерождаться сама.

В самом начале подобного перерождения, недовольная оцениваемой ей как оппортунистическая линией РП по негритянскому вопросу, из РП вышла и вернулась в СРП «тенденция Джонсона – Форест», т.е. госкаповская группа Джеймса и Дунаевской. В 1950г. эта группа выйдет и из СРП. Джеймс, Дунаевская и их товарищи создали собственную теорию, где замечательный во многих отношениях анализ капиталистической природы СССР (каковую они выводили прежде всего из сохранения в СССР иерархического разделения труда) соединялся с самой заскорузлой гегельянщиной, а антипартийность и преклонение перед пролетарской стихийностью – со странным для поклонников стихийности признанием авторитета Ленина.

Между тем в 1949г. Рабочая партия переименовалась в Независимую социалистическую лигу. Это было честным признанием, что создать рабочую партию не удалось и на ближайший исторический период придется оставаться пропагандистской марксистской группой.

Еще несколько лет Независимая социалистическая лига оставалась на революционных позициях, которые Шахтман блестяще отстаивал на публичных диспутах с бывшим главой Временного правительства Керенским и с  бывшим вождем Компартии США Браудером (исключенный из Компартии за «оппортунизм», т.е. принесенный в жертву за грехи всей партии в период империалистической войны, Браудер в начале 1950-х годов оставался верным сталинистом). Именно шахтманисты сформулировали революционный лозунг «Ни Вашингтон, ни Москва, но международный социализм», прекрасно выражавший независимость революционных социалистов от обоих империалистических лагерей.

Однако общее давление реакции постепенно сносило Шахтмана и его товарищей вправо. В 1958г. Независимая социалистическая лига принимает решение о самороспуске и вхождении в объединившуюся Социалистическую партию – Социал – демократическую федерацию. В этой организации Шахтман умудряется занять позиции еще более правые, чем у самых правых социал – демократов из Социал – Демократической федерации. В 1961г. он поддерживает вторжение американского империализма на Кубу, затем поддерживает политику американского империализма во Вьетнаме и умирает в 1972г., склоняясь к поддержке на президентских выборах республиканца Никсона за его достоинства в качестве противника «советского тоталитаризма».

Так печально кончилась политическая биография человека, раньше бывшего замечательным революционным публицистом, быть может, лучшим публицистом  в истории американского революционного движения. Но, как жалкий конец народовольца Тихомирова и марксиста Плеханова ничего не убавляет в ценности написанных ими в бытность революционерами работ, то же самое относится и к статьям Шахтмана, тем статьям, в которых он опровергает троцкистскую теорию о сталинистском СССР как все еще рабочем государстве и отстаивает независимую от всех империалистических лагерей политику пролетариата.

Если разбирать теоретические причины деградации шахтманизма, прежде всего бросится в глаза его демократизм, т.е. разделяемое им с троцкизмом, откуда он вышел, представление о предпочтительности буржуазной демократии по сравнению с откровенно – террористической эксплуататорской диктатурой. Именно эта позиция привела в конце концов Шахтмана к поддержке демократического империализма Западного блока.

Если же разбирать социальные причины вырождения шахтманизма, невозможно удержаться от мысли, что Рабочая партия оказалась столь подверженной влиянию сдвига вправо в настроениях американского пролетариата именно потому, что своим «орабочиванием» и «хождением в народ» поставила себя под чересчур большое давление настроений американских  рабочих масс, т.е. из-за того, что в неподходящее для этого время захотела перестать быть сектой и стать массовой партией. Оставшиеся сектами левые отколы от американского троцкизма 1930-х годов  (Коммунистическая лига борьбы во главе с Альбертом и Верой Вейсбордами и Революционная рабочая лига во главе с Гюго Ойлером) в конце концов просто распались и исчезли, каковой конец, следуя правилу «лучше не делать ничего, чем делать вред», мы считаем куда как предпочтительнее, не говоря уже о том, что честнее, чем смерть Шахтмана в проимпериалистическом болоте.

Влияние подверженности нереволюционным настроениям рядовых американских рабочих, подверженности, созданной политикой «орабочивания» партии, можно видеть и на примере бывших активистов РП, не последовавших за Шахтманом в его приспособлении к американскому империализму и стремившихся остаться революционными социалистами. Наиболее известным из них является Хол Дрепер, автор многочисленных статей и 4-томной книги «Теория революции Карла Маркса».

При всех своих достоинствах Дрепер, умница и не дурак, был очень левым реформистом, главным пороком которого являлось профсоюзничество. Одной из главных целей своей жизни он считал «разъяснить пользу социализма американским профсоюзам, а пользу профсоюзов – американским социалистам». Из-за своего показавшегося чрезмерным его товарищам профсоюзничества он даже ушел в 1971г. из воссозданной главным образом его усилиями шахтманистской организации – Независимые Социалисты.

Организация «Независимые социалисты» возникла на основе продолжавших политическую линию РП «Ни Вашингтон, ни Москва, но международный социализм», «независимых социалистических клубов», 1-й из которых был создан в начале 1960-х годов Дрепером и его товарищами. Из-за своей разношерстности «Независимые социалисты» пережили множество отколов, пока не объединились  в середине 1980-х годов  с несколькими другими американскими левореформистскими  группами в увлеченную профсоюзничеством организацию «Солидарность».

Массовое левое движение в США в 1960-е годы не было рабочим движением. В поисках «контактов с рабочим классом» студенты из троцкистских, маоистских и других левых групп либо шли подрабатывать платными профсоюзными организаторами, превращаясь т.о. в платных пособников буржуазии, либо устраивались рабочими на завод. Что само по себе это ничего не решало, доказывает свидетельство английских клиффианцев, которые в середине 1970-х годов в критическом письме американским «Независимым социалистам», с которыми они поддерживали тогда дружеские отношения, писали, что пошедшие на заводы бывшие радикальные студенты нередко становятся консервативной силой в профсоюзах …

Столь длинный экскурс в историю шахтманизма нам понадобился для того, чтобы показать, что «хождение в народ», как и любой метод революционной работы сам по себе не обладает никакой магической силой, и в зависимости от конкретной исторической ситуации, в которой он применяется, может иметь противоположные последствия…

* * *

Возвращаясь из исторических экскурсов к ситуации современной России, можно сказать, что перед «пошедшим в народ» революционером – интеллигентом открыто три пути:

1). Повторение тернистого пути О. Дубровского. После длительных периодов пролетарского затишья и раздавленности следует вспышка рабочей борьбы, подготовленная объективной ситуацией, но разожженая революционным активистом. Вслед за борьбой следует частичная победа или полное поражение, после чего наступает период хозяйских и полицейских репрессий.

Это путь абсолютно необходимой и героической борьбы, однако было бы напрасно ждать от него чудесных немедленных результатов. Результаты от него могут быть тем значительнее и прочнее, чем меньше имеет пошедший по данному пути товарищ иллюзий по поводу необыкновенных добродетелей пролетариата, чем прочнее он сохраняет связь с революционной организацией за пределами завода и чем лучше работают его товарищи, занятые на других участках революционной борьбы.

2). Пошедший рабочим на завод товарищ оказывается на заводе, где, по тем или иным причинам, в течение длительного времени нет никакого брожения среди рабочих. Постепенно такой товарищ (если остается работать на данном заводе, а не перебрасывается на более перспективный) засасывается окружающей средой и перестает быть революционером. Минус здесь - потеря человеческой единицы.

3). Пошедший на завод товарищ оказывается на предприятии, где есть условия для активной реформистской  борьбы. Он активно включается в нее, становится, к примеру, профсоюзным лидером, и сам того не замечая, постепенно переходит на ту сторону баррикады, превращается в агента буржуазии, помогающего ей удерживать в повиновении пролетариат. В предыдущем случае от него прекратилась польза, в данном – происходит вред…

Иметь перед глазами все эти три объективных возможности дальнейшего развития событий должен иметь как «пошедший в народ» революционер, так и вся революционная организация. Лишь знание (хотя и не само по себе) делает возможным адекватное действие.

И последние замечания. Т. Кутх напрасно утверждает, что «именно по заводам и стройкам пролегает фронт классовой борьбы, ЗДЕСЬ решается исход классовой битвы, а вовсе не на митингах и демонстрациях, тем более не в самозваных исполкомах самозваных рабочих партий». Любая революция была результатом общенационального кризиса (т.е. кризиса, охватывающего все общество) , а не внутризаводских проблем Там, где борьба ограничивалась внутризаводской территорией, дело никогда не доходило до революции, хотя бы и вплотную приближалось к ней (как во время захвата рабочими заводов в 1920г. в Италии или всеобщей стачки 1926г. в Англии). Поэтому «исход классовой битвы» никогда не решается внутри заводов и строек, для своего освобождения пролетариату нужно захватить политическую власть, а она находится вне заводов и строек. Сколько мы помним, на территории Зимнего дворца 25 октября 1917г. не было ни одного завода и даже никаких строек.

И напрасно т. Кутх совсем списывает со счетов «митинги и демонстрации» (хотя мы понимаем, что делает он это, сознательно перегибая палку). Трудно заранее сказать, начнется ли революция с забастовки, переросшего во что – то большее митинга или с чего – то еще. Одно, в конце концов, вызывает другое. Так, забастовка на Путиловском заводе повлекла за собой демонстрацию 9 января, а расстрел последней стал толчком к революции 1905г….

Подводя итог, скажем: товарищ Кутх предложил один из необходимых методов революционной борьбы, однако такой метод не является единственным и не может принести успеха сам по себе. Для своего успеха он требует сочетания с другими методами революционной работы и существования сплоченной революционной организации.

Август 2004г.

Приложение.

ПРОЛЕТАРИЙ ЭНЕРГОСИСТЕМ - ДВИЖУЩАЯ СИЛА ГРЯДУЩЕЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ (КОММУНИСТИЧЕСКОЙ) РЕВОЛЮЦИИ.

Все марксисты знают, что социалистическая (коммунистическая) революция совершается пролетариатом в союзе с другими трудящимися. Но кто является ядром, авангардом восставших пролетарских масс?

Опыт революционных битв на заре становления капитализма (XIX-XX век) указывает на то, что таким авангардом является заводской пролетариат, размещенный в крупных промышленных центрах. И поэтому традиционно коммунисты силой, способной свергнуть капитализм и повести общество на коммунистическом пути своего развития, считают в основном именно этот революционный отряд.

Правомочно ли так считать сегодня в эпоху, когда  капитализм проходит свою наиболее зрелую империалистическую стадию с охватом ею всего человечества, именуемую глобализацией? Я считаю, что в эпоху глобализации заводской пролетариат уже утрачивает свою авангардную роль и на первое место в борьбе за коммунизм выходит иной отряд пролетариата. Мнение это необычно для тех, кто привык считать революционным ядром заводских  рабочих, и поэтому не надеюсь, что высказанная точка зрения найдет сразу массовую поддержку. Но как всякая точка зрения, она имеет право на жизнь и поэтому приступаю к ее обоснованию.

Империализм в эпоху глобализации характерен не только тем, что капитал ведущих капиталистических монстров ведет к вовлечению в сферу своего влияния фактически всю экономическую и политическую структуры всей нашей планеты. Характеризуется он и все большей дифференциацией мирового капиталистического организма на своеобразные взаимосвязанные и взаимозависимые центры. Так, в глобальной системе капитализма выделяется Финансовый центр в лице ведущих международных финансовых структур (МВФ и др.),  Информационный центр в лице мировых производителей компьютерных  программ и ЭВМ, организаторов средств  связи, Интернета и автоматизированных систем управления на основе компьютерных технологий, Идеологический центр, производящий и тиражирующий буржуазную идеологию и попкультуру в массы с помощью тех же средств связи и Интернета, с помощью киностудий, средств массовой информации, учебных заведений, всевозможных религиозных структур и политических партий,  Энерго-сырьевой центр в виде объединений производителей энергетических и сырьевых ресурсов (например, ОПЕК, энергокопмлесы) и Промышленный пояс, все более вытесняемый в так называемые развивающиеся страны.

Дифференциация империалистической системы, с одной стороны, говорит о ее зрелости. Но, с другой стороны, это признак и ее неустойчивости, за которой последует ее гибель. И эта неустойчивость "во всей красе" уже проявляет себя в нынешнем глобальном кризисе капитализма, который может закончиться либо гибелью капитализма вместе с гибелью всего человечества, либо гибелью капитализма в процессе мировой социалистической революции, которая вдохнет новую жизнь человеческой цивилизации.

Все центры, кроме промышленного пояса, постепенно концентрируются в руках капитала наиболее мощных империалистических стран (сегодня это страны "семерки" во главе со США). Промышленный же  пояс все более переходит на периферию глобального капитализма. Он становится третьесортным и невыгодным капиталу и значение его в системе глобального капитализма снижается. Отсюда одна из  причин падения  опасности для него со стороны промышленного заводского пролетариата. О другой причине будет сказано ниже. По этим причинам заводской пролетариат теряет свою первостепенную роль в грядущей пролетарской революции. А если это так, то к какому пролетариату эта роль сейчас переходит?

Для определения этого надо выяснить, где имеется пролетариат в других империалистических центрах. А  присутствует он в информационном и энерго-сырьевом центрах. Оба центра находятся в руках самих сильных империалистических держав, т.е. в самом сердце глобального капиталистического мира. А, значит, их роль в капиталистической развитии является определяющей. Отсюда и повышенная роль пролетариата этих центров в борьбе с капиталом. 

О значении пролетариата информационного центра в будущих  революционных событиях уже говорилось не раз в левых  кругах (о значении его для становления коммунистического общества, в плане использования автоматизированной компьютерной системы управления, говорит, например, в своей, книге "Собственность и управление" В.Бугера; о значении автоматизированной компьютерной системы управления экономикой, разработанной академиком В.М.Глушковым, неоднократно писалось в газете Всеукраинского союза рабочих "Рабочий класс"), чего не скажешь о пролетариате энерго-сырьевого центра. А ведь  его роль в грядущей революции, если не большая, то не меньшая, чем роль пролетариата информационного центра. Обоснованием этого тезиса и является последующее изложение.

Сначала коротко рассмотрим формы борьбы, которую ведет пролетариат со своими эксплуататорами. Она, как известно, подразделяется на экономическую и политическую. Экономическая, или тред-юнионистская, ведется пролетариатом с целью добиться для себя наиболее выгодных условий продажи своей рабочей силы. Как на любом рынке, собственник рабочей силы (работник нанимающийся на работу) старается продать свою рабочую силу подороже, а покупатель этой рабочей силы в лице того или иного нанимателя Как сегодня говорят, работодателя), выступающего от имени капитала, старается купить эту рабочую силу подешевле. Эта борьба ведется всеми отрядами пролетариата повседневно, поскольку капитал повседневно же старается его ущемить, и она является неотъемлемым элементом капиталистического бытия. И если она не ведется, как это мы наблюдаем у нас в странах бывшего СССР, то это означает, что пролетариат в большинстве своем пока согласен на существующие условия своей жизнью и для него еще не наступила та грань, за которую он уже не желает опускаться и готов идти на определенные экономические жертвы вплоть до увольнения. Поскольку экономическая борьба пролетариата является нормальным для рынка рабочей силы явлением, то капиталом она обычно в законодательном порядке разрешена и борющемуся пролетариату угрожают здесь, как правило, только материальные невзгоды.

Политическая ж борьба ведется пролетариатом только в кризисные для общества периоды. Положение пролетариата в это время может опускаться до грани его физического выживания. Осознав, что причина его крайне неудовлетворительного состояния в существующем устройстве общества,  он может восстать против него.  И идет на восстание, рискуя быть наказанным государством. Ведь существующее общественное устройство строго защищается государством и выступление любого против этого устройства строго карается государством в соответствии с государственными законами. "Дело грибников" и "Одесское дело" на Украине, когда даже только за намерение к изменению существующего строя без каких либо серьезных действий по их реализации молодые люди приговорены к многолетнему тюремному заключению, наглядное тому подтверждение.  И выступивший пролетариат за изменение существующего общественного устройства уже рискует не только экономическим своим состоянием, но и своим здоровьем, свободой, а возможно и жизнью. На такую борьбу может пойти только альтруист, готовый жертвовать всем ради всеобщего блага, либо тот, кто не боится быть наказанным государством, имея в своих руках силу, способную не только себя защитить от этого государства, но и заставить это государство прислушиваться к его мнению. Альтруистов в обществе считанные единицы. Поэтому решающую роль в восстании против существующего общественного устройства играют не они,  а именно вторые, т.е. те, кто обладает силой соизмеримой с силой государства.

В 1917 году такой силой обладал заводской пролетариат, состоящий из образованных высококвалифицированных рабочих. Именно этот пролетариат составлял наиболее сознательную и организованную часть рабочего класса.

В условиях тогдашнего военного времени от поведения заводских рабочих, работающих в основном на оборону, зависела обороноспособность страны. Осознав это и организовавшись, рабочие умело пользовались этим в своей борьбе, угрожая стачками, срывающими выполнение военных заказов. И в стачках тогда была основная сила рабочих. В них была их власть над своими хозяевами, власть, способная даже оказывать давление на политику государства. Она то и привела  в итоге к победе Октябрьской революции. Здесь хочу обратить внимание на то, что основной силой была политическая стачка, а не огнестрельное оружие, которое тоже было в руках пролетариата, а еще больше в руках поддерживающих их крестьян в солдатских шинелях, хотя вооружение тоже играло определенную, но не решающую роль. Решающую роль оно начало играть лишь после перехода государственной власти в руки того же  пролетариата для защиты этой власти.

Какое ж положение имеем сегодня?

Сегодня, как и в далеком 1917 году наше общество, почти вся мировая система капитализма переживает серьезный кризис. Причем, острота этого кризиса и его всеобщность такова, что человечество поставлено на грань гибели. Вывести его из этого гибельного кризиса, как и в революционные дни в России, способна только политическая классовая борьба пролетариата и не одной страны, а практически всего мира ибо кризис мировой.  Только он способен уничтожить нынешнюю общественную систему,  основанную на частной собственности и наемном труде и создать новую, основанную на свободном от эксплуатации коллективистском труде. Способен сегодня ли на такую борьбу современный заводской пролетариат?

Производственный пролетариат в виде наемных работников, создающих прибавочную стоимость, остается самой организованной частью общества. Самой организованной, поскольку их  труд очень сильно зависит от труда своих товарищей, объединенных единым технологическим процессом. Такие работники всегда чувствуют себя частицей единого целого и поэтому во внепроизводственной ситуации, в тех или иных акциях борьбы со своими нанимателями, они также способны выступать как единое целое. Мало того, в этой их взаимозависимой организации заложен прообраз будущего социалистического (коммунистического) общества (именно коммунизм представляет собой единый "производственный коллектив", где каждый волен поступать не так, как ему захочется, а в зависимости от условий, которые будут диктовать ему окружающие его люди, коллектив, общество). Поэтому эта часть пролетариата наиболее способна и организовать все общество на коммунистических началах.

Но является ли нынешний производственный пролетариат силой, способной решать насущные для себя проблемы? В 1917 такой силой, как было сказано выше, был заводской пролетариат, производящий военную продукцию. Сегодня мы пока еще не в состоянии войны и производим в основном продукцию для мирной жизни. Использовать прекращение производства этой продукции с помощью стачки или иным способом в виде давления на политику государства работники такого производства не могут. Чувствуя свою слабость, рабочие таких производств даже не пытаются ставить вопрос о политической борьбе. Это и будет другой причиной того, что заводской пролетариат сегодня теряет свою авангардную роль в революции (напомню,  что первой причиной называлось снижение опасности для капитала   пролетариата промышленного пояса в силу уменьшения его роли в нынешней системе капитала.

Из производственного пролетариата определенную революционность проявляют в  основном только шахтеры. Но это уже не заводской пролетариат, а  пролетариат энерго-сырьевого центра. Именно шахтеры, как наемные работники энерго-сырьевого центра имеют в своих руках силу давления не только на своих непосредственных хозяев, но и на политику государства и они, чувствуя это, ее используют. Сила эта в их организованности и в той ключевой роли угля, которую он играет в энергоснабжении страны, в производстве из него очень важных и нужных производных продуктов. Правда, из-за своей несознательности, используют пока эту силу шахтеры не в своих классовых пролетарских интересах, а в интересах своих господ.

Выходит,  что из всего пролетарского класса только шахтеры имеют право называться революционным авангардом грядущей пролетарской революции.  Но мы ж  сами свидетели того, как шахтеры своими забастовками 1989 года и позже были не авангардом революции, а ударной силой реакции, приведшей к нынешнему развалу страны, общества как в СССР, так и в странах Народной демократии. А причина в том,  что сила оказалась не у передовых рабочих, способных осознать свои пролетарские интересы и использовать имеющуюся силу в своих интересах, а в руках обиженных и обделенных властью горняков, не стремящихся выйти за рамки своих сугубо узко профессиональных (например, безопасность шахтерского труда) и личных материальных интересов (зарплата, жилье).

То, что сегодня шахтеры еще не осознали своих классовых пролетарских интересов - не беда. Главное для нас то, что они пока единственно революционный отряд пролетариата, готовый вступить на тропу политической борьбы и для этого у него имеется соответствующая сила, которая способна иметь властные функции, каковыми обладали и заводские рабочие в 1917 году. И пусть пока они используют эту силу не в своих  интересах. Свой интерес появится у них, когда коммунисты все же обратят на них пристальное внимание и включатся в их борьбу.

Итак, в нынешнее мирное время революционными являются пока только шахтеры. Только они имеют силу для борьбы с государством. И сила эта в их организованности и  в энергоресурсах, которые добывают они. А без энергии, говоря словами песни, как "без воды - и ни сюды, и ни туды". Поэтому шахтеры из-за своей повышенной значимости в жизни общества могут диктовать свои условия государству, не боясь с его стороны ответных репрессий.

Такой же повышенной значимостью обладают пролетарии и в других энергодобывающих сферах: нефте- и газодобытчики, обогатители урана, а также работники всевозможных электростанций. В комплексе они составляют источник жизни всего хозяйства общества. Без их работы жизнь общества просто замрет. В этом и их сила. Сила эта с каждым днем возрастает, поскольку потребности в энергии все возрастают, а возможности их удовлетворения иссякают: невосполнимые запасы углеродсодержащего энергетического сырья уменьшаются, а адекватного заменителя им пока нет. Угрозой остановить производство энергии, отключить от энергии страну, город, предприятие можно добиться от правящих в государстве структур любых уступок, вплоть до изменения системы власти. Пока пролетарии всех этих энергетических производств безмолвствуют. Сила, находящаяся в их руках из-за  ключевой роли энерго-сырьевых ресурсов в производстве, пока дремлет. Но стоит разбудить эту силу и она может перевернуть мир.

Все названные энергетические производства уже структурно  давно объединены в единый энергетический комплекс. Образованы даже единые управленческие структуры энергетической системы в пределах одной страны. Появились единые управленческие межгосударственные структуры (Например, ОПЕК). Осталось  только объединить общим интересом всех  пролетариев этой единой системы. И тогда объединенные пролетарии смогут горы свернуть. Они и будут новым авангардом, ядром грядущей пролетарской социалистической (коммунистической) революции.

Политическая борьба пролетариев энерго-сырьевого комплекса не только сможет непосредственно внести революционные преобразования в политической системе общества. Она, кроме того, заставит нынешних буржуазных правителей срочно обратиться к разработке новых более эффективных способов добычи энергии и сырья, которые бы сняли проблему нынешнего энерго-сырьевого дефицита, а с ним и снизили значимость отраслей, где ныне созревает пролетарское восстание (например, шахтеров), и которые были бы свободны от наличия в них бунтующих пролетариев; например, разработать энерго- и сырьедобычу, основанную на полной автоматизации производства или использованию такого вида энергии и сырья, где присутствие рабочих минимально или вообще не обязательно. В любом случае это подтолкнет общество на революцию в системе производительных сил, что в итоге и создаст материальную базу для коммунистической общественно-экономической формации. Сегодня такой материальной базы нет и поэтому мы и не можем вырваться за пределы капитализма, которому нынешние производительные силы пока что как-то соответствуют. В таких условиях захват власти пролетариатом автоматически не приведет к коммунистическим преобразованиям общества. Пролетариат без новых производительных сил, соответствующих коммунистической формации, захваченную власть снова вынужденно будут отдать капиталу, как это и случилось после 1917.

Новые производительные силы, соответствующие коммунистической общественно-экономической формации, будут, по моим представлениям, характеризоваться следующим.

1. Не возобновляемые и уже исчерпывающиеся источники энергии, и сырья,  каковыми являются нефть, газ и даже уголь, должны будут быть заменены на более богатые по содержанию и мощности энергоресурсы, принадлежащие не отдельной стране, а всему человечеству. Ими может быть вода, солнечная энергия, энергия вакуума и т.п.

2. Технологические процессы переориентируют на использование именно этих энергоресурсов при обязательной экологической и социальной их безопасности.

3. Все производство, начиная с добычи энерго-сырьевых ресурсов, будет автоматизировано, вплоть до введения всеобщей автоматизированной системы управления.

Главным стартовым звеном в революционном изменении производительных является, как уже было сказано, сфера добычи, переработки, хранения, транспортировки энерго-сырьевых ресурсов. Пролетариат этой сферы инициирует революцию в производительных силах. На их базе вырастет отряд работников, заинтересованных в становлении этих новых производительных сил и они то и будут строителями нового общества – коммунизма. В этом сегодняшняя прогрессивность этого отряда пролетариата, подобно прогрессивности буржуазии на этапе зарождения капитализма.

Итак, сегодня решающая роль в революционном коммунистическом изменении мира, по моему убеждению, отведена пролетариату энерго-сырьевой системы. Коммунистам необходимо в своей деятельности в первую очередь обратить свое внимание именно на него.

18.08.2004                                                                            Г.Недялков