Софья Перовская и Андрей Желябов

(К 125-летию 1-го марта)

Часть I

Часть II

Продолжать ли дело Соловьева или нет, должен был решить съезд «Земли и воли», назначенный на июнь 1879г. Перед этим съездом сторонники политического террора решили собраться на сепаратный съезд, чтобы договориться о совместных действиях. Съезд «политиков» состоялся в Липецке, съезд всей организации – через несколько дней после него - в Воронеже.

 

Михаил Фроленко, обдумывая, кого пригласить на съезд в Липецке, почему-то вспомнил о проживающем в Одессе Андрее Желябове, обыкновенном рядовом революционере, даже не состоящем в «Земле и воле». Желябов к тому моменту окончательно разошелся с женой (как только современные историки не додумались, среди прочих преступлений, припомнить ему и то, что он последние два года своей беспутной жизни он не платил алименты в пользу малолетнего сына!), перешел на нелегальное положение, вел какую-то пропаганду среди одесских грузчиков и думал над тем, что делать дальше.

 

Предложение Фроленко указывало путь. Террор против царя либо инициирует, так или иначе, народную революцию или, во всяком случае, заставит царизм дать политическую свободу, при которой станет возможна социалистическая работа в народе. Штиль кончился, начинался девятый вал. Желябов принял предложение Фроленко, по старой народнической привычке оговорившись, что берется участвовать лишь в одном цареубийстве, после совершения которого будет считать себя свободным от партийной дисциплины.

 

Когда Желябов приехал в Липецк, всем присутствующим политикам (а собралось их всего 11 человек) стало понятно, что к ним присоединилась очень крупная сила. На съезде в Липецке Желябов сказал:

 

«Партия должна сделать все, что может: если у нее есть силы низвергнуть деспота посредством восстания, она должна это сделать; если у нее хватит силы только наказать его лично, она должна это сделать; если бы у нее не хватило силы и на это, она должна хотя бы бурно протестовать… Но сил хватит, и силы эти будут расти тем скорее, чем решительнее мы будем действовать» (цит. по 34, с.523).

 

Собравшиеся в Липецке политики решили продолжать свою линию, даже и в том случае, если большинство съезда в Воронеже ее отклонит.

 

Перовской в Липецке не было. Фроленко хорошо знал, что она является убежденной противницей террористической тактики и деревенщицей - народницей. Она приехала зато на съезд в Воронеж.

 

Воронежский съезд проходил очень бурно, настолько бурно, что во время одного из заседаний с него ушел лидер деревенщиков Георгий Плеханов. Кончилось все, впрочем, компромиссом. Особенно энергично настаивали на компромиссе Софья Перовская и Вера Фигнер. Много лет спустя Фигнер в своих воспоминаниях о Перовской напишет:

 

«…Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распада «Земли и воли» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе – она и я – только что покинувшие деревню, всеми силами души еще были связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас – темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и воодушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было другое, оно влекло нас в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали себе в этом отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено, как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но… после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение, и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас» (3, с. 462).

 

На самом деле, если противница террора Перовская стала героем революционного террора, причиной были не «долгое раздумье» и не энергичная агитация, которую в Воронеже развернул перед ней Желябов. После все новых и новых казней товарищей сжимались кулаки и спокойно прививать крестьян от оспы и разговаривать с ними о жизни, как будто ничего не случилось, было невозможно.

 

18 июля в Киеве были казнены революционеры Гобст, Горский и Бильчанский. 10 августа в Одессе были повешены Лизогуб, Чубаров и Давиденко, а на следующее утро в Николаеве – осужденные вместе с ними по одному процессу 28-ми Виттенберг и Логовенко.

 

Из казненных по процессу 28-ми 2 человека заслуживают особого внимания. Это Дмитрий Лизогуб и Соломон Виттенберг.

 

О Дмитрии Лизогубе, богатом помещике, перешедшем на сторону революции и отдававшем ей все свое состояние, живя при этом в крайнем бедности, Сергей Кравчинский напишет просто:

 

«В нашей партии Стефанович был организатор; Клеменц – мыслитель; Осинский – воин; Кропоткин – агитатор; Дмитрий же Лизогуб был святой» ( 31, т.1, с. 395).

 

В Дмитрии Лизогубе обнаружил родную душу Лев Толстой, написавший о нем рассказ «Божеское и человеческое».

 

Лизогуб не принимал непосредственное участие в вооруженной борьбе, его казнили, как ренегата своего класса, как человека, предавшего класс «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови».

 

Соломон Виттенберг был сыном не богатого украинского помещика, а бедного еврейского ремесленника. Он обладал выдающимися математическими способностями и первым, вместе со своим задушевным другом боцманом Иваном Логовенко, задумал взорвать царя динамитом, что Виттенберг и Логовенко не успели сделать.

 

Моральный облик Виттенберга лучше всего характеризуется его прощальным письмом товарищам: 

 

«Мои друзья, мне, конечно, не хочется умереть, и сказать, что я умираю охотно, было бы с моей стороны ложью. Но это последнее обстоятельство пусть не бросает тени на мою веру и на стойкость моих убеждений; вспомните, что самым высшим примером человеколюбия и самопожертвования был, без сомнения, Спаситель: однако и он молился: «Да минует меня чаша сия». Следовательно, как я могу не молиться о том же? Тем не менее и я, подобно ему, говорю себе: «Если иначе нельзя, если для того, чтобы восторжествовал социализм, необходимо, чтобы пролилась кровь моя, если переход из настоящего строя в лучший невозможен иначе, как переступив через наши трупы, то пусть наша кровь проливается; пусть она падает искуплением на пользу человечества; а что наша кровь послужит удобрением для той почвы, на которой взойдет семя социализма, что социализм восторжествует и восторжествует скоро – в том моя вера. Тут опять вспоминаешь слова Спасителя: «Истинно говорю вам, что многие из находящихся здесь не вкусят смерти, как настанет царствие небесное», я в этом убежден, как убежден в том, что земля движется. И когда я взойду на эшафот, и веревка коснется моей шеи, то последняя моя мысль будет: «И все-таки она движется, никому в мире не остановить ее движения» (6, с. 158).

 

В приписке, адресованной специально своей ученице Фанни Морейнис, Виттенберг добавил:

 

«Если ты придаешь какое-либо значение моей воле, если считаешь священным мое последнее желание, то оставь всякую мысль о мести. «Прости им, ибо не знают, что творят». Это также знамение времени: ум их помутился, они видят, что скоро настанет другое время, и не знают, как отвратить его. Еще раз прошу тебя, оставь всякую мысль о мести. Виттенберг» (6, сс. 158 – 159).

 

Перед казнью попрощаться с Виттенбергом пришли его родители. Отец, верующий иудей, робко сказал, что по законам Российской империи осужденному иноверцу в случае перехода в православие полагается снижение наказание на одну степень, в данном случае – до пожизненной каторги. Виттенберг улыбнулся, подумав, а в какую же такую веру переходить моему лучшему другу-приятелю Ване Логовенко и неужели Логовенко придется умирать одному. Но мать Соломона Виттенберга сказала: «Не надо, сынок. Умри такой, какой ты есть. За тебя обязательно отомстят».

 

Анна Корба так описывает реакцию петербургских революционеров на казнь Лизогуба, Виттенберга и их товарищей:

 

«Никто не мог и не хотел простить правительству смерть товарищей. В особенности поражала и возмущала до глубины души расправа с Лизогубом. Мысль не мирилась с казнью этого идеального юноши не от мира сего, жившего, казалось, где-то высоко над землей и спустившегося на нее только для того, чтобы снять с нее страдания и бедствия… Морозов, сжимая кулаки, сказал:

 

- Динамит и револьвер будут ответом на эти казни.

 

А А.Д. Михайлов, глядя вдаль, как бы желая увидеть будущее, произнес медленным и сдержанным голосом:

 

- Правительство дорого заплатит за свои действия» (26, с.41).

 

Именно казни в Одессе и Николаеве и стали последним толчком, приведшим к распаду «Земли и воли» на «Народную волю» и «Черный передел». В первую организацию пошли политики-террористы, во вторую – деревенщики.

 

Харьковская революционерка Елизавета Ковальская, при всем своем боевом и непримиримом темпераменте пошедшая в «Черный передел» дает этому своему выбору следующее объяснение:

 

«Твердо убежденная в том, что социалистическая революция может быть совершена только самим народом, что центральный террор в лучшем случае приведет только к плохенькой конституции, которая поможет окрепнуть русской буржуазии, я вступила в «Черный передел»» (6, с. 111).

 

Судьба «Черного передела» сложилась неблестяще. Кроме общей причины – сохранения прежней тупиковой тактики и отсутствия новой, добавились обстоятельства более случайные – выдача провокатором Жарковым чернопередельческой типографии и быстрая эмиграция руководящего ядра организации – т.е. Плеханова, Стефановича, Дейча и Засулич. К этому вскоре добавился новый раскол. Группа во главе с Елизаветой Ковальской и Николаем Щедриным решила, что проект программы, написанный Аксельродом, составлен в духе марксистского оппортунизма и создала новую организацию – действовавший в Киеве «Южно-русский рабочий союз», в отличие от «Черного передела», выдвинувший новую тактику – экономический террор (см. 6, сс. 111 – 112). «Южнорусский рабочий союз» будет разгромлен к концу 1880г. (Ковальская, проведя больше 20 лет на каторге, в начале 20 века примкнула к эсерам – максималистам), «Черный передел» как единая организация фактически исчезнет к началу 1880-х годов, хотя местные чернопередельческие кружки кое-где (в Казани и Харькове, например) будут возникать и в середине этого десятилетия.

 

В августе 1879г. Исполнительный комитет «Народной воли» - образованный самопровозглашением руководящий орган партии – вынес смертный приговор Александру Второму. С обвинительной речью выступил Александр Михайлов, который перечислил и все хорошее, что было сделано в правление данного царя (отмена крепостного права и пр.), и все плохое (крестьянская нищета, непосильные налоги, систематические голодовки, полицейские репрессии и пр. и пр.) и задал вопрос: достоин ли гражданин А.Н. Романов смерти? Постановили: да достоин.

 

Гражданин Романов имел привычку проводить лето в Крыму, возвращаясь в Петербург на зиму. По обратной дороге его и решили взорвать.

 

 

 

«Народная воля».

 

Прежде чем перейти к рассказу о борьбе и гибели «Народной воли», следует сделать несколько замечаний о политических позициях партии и о ее людях.

 

Морозов напишет через много лет, что «Народная воля» была не доктринерской сектой, а сражающейся организацией, и при вступлении в нее спрашивали не «како веруеши?», а «готов ли ты отдать жизнь за освобождение народа?». Но это не означает, что народовольцы не придавали значения вопросу о политической стратегии.

 

Разные активисты «Народной воли» имели оттенки, порою весьма существенные, в политических взглядах, однако при всем при том можно определить основную ориентацию партии.

 

Либеральный уклон был присущ в первую очередь сторонникам «чистого терроризма» Николаю Морозову и его жене Ольге Любатович, хотя клонящиеся в сторону либерализма взгляды можно обнаружить и у некоторых других народовольцев, а временные колебания в эту сторону проявляли в разные периоды своей деятельности даже Желябов и Михайлов.

 

Сторонники «чистого терроризма» считали, что задача партии – террором заставить правительство дать политическую свободу, а социальная революция, борьба за социализм – это, в лучшем случае, дело отдаленного будущего. Проблему «правой оппозиции» в своих рядах Исполнительный комитет решил очень просто – выслав в начале 1880г. Морозова и Любатович за границу под разными, в т.ч. вполне реальными предлогами (Морозов попытается вернуться в Россию через год, при переходе через границу будет арестован, на процессе 20-ти в 1882г. приговорен к пожизненной каторге, четверть века проведет в тюрьме, после освобождения в 1905г. станет хорошим химиком и астрономом – и плохим историком, предшественником известного лжеисторика Фоменко).

 

Если Морозов и его жена представляли либеральное течение в партии, то Мария Ошанина представляла бланкистское течение. Она была ученицей «русского якобинца», крупного революционера 1860-х годов Петра Заичневского. Ошанина не верила в возможность народной революции, и как-то раз сказала, что «и любит, и ненавидит русских крестьян за их терпение и смирение». Она считала правильной тактику заговора, захвата власти революционной партией. Была она деятелем чрезвычайно крупным, человеком очень волевым, прекрасно разбиралась в людях и умела вести их за собой, в 1880-1881 гг. вместе с протомарксистом Петром Теллаловым (этот последний ориентировался на создание подпольной рабочей партии) возглавляла московскую парторганизацию. В 1882г. была вынуждена эмигририровать – страшные головные боли сделали ее совершенно негодной к условиям подпольной работы. В эмиграции продолжала революционную деятельность, до тех пор, пока из-за угрызений совести, что не погибла вместе с товарищами, как должна была погибнуть, в 1898г. фактически покончила с собой, отказавшись от лечения. Проживи она до начала 20 века, наверняка вступила бы к эсерам и стала бы одним из их лидеров – а при революционном радикализме и волевом характере Ошаниной и судьба ПСР, и судьба всей России могли бы сложиться чуть-чуть по-другому.

 

Об Ошаниной сохранились восторженные воспоминания близко знавших ее товарищей. Народоволка Галина Чернявская вспоминала о своей первой встрече с ней так:

 

«…Она мне сразу понравилась: у нее была особая обаятельная манера обращаться с людьми. Она так участливо и деликатно входила во все подробности и душевного настроения, и материальной обстановки, что сразу вызывала доверие» (6, с. 310).

 

Анна Корба:

 

«Я полюбила эту выдающуюся по уму и энергии женщину, преданную освободительному движению всецело и без остатка» (26, с. 48). 

 

Великий русский писатель Варлам Шаламов, всю свою жизнь с большой симпатией относившейся к революционному народничеству, в 1970-е годы напишет о Ошаниной так:

 

«… истинной героиней, истинной руководительницей «Народной воли» была Ошанина, участница Липецкого съезда. Не Перовская, не Фигнер, а именно Ошанина, которая после 1-го марта была заграничным представителем «Народной воли». Она-то и вела знаменитую полемику с Кравчинским, и если Кравчинский показал во время этой дискуссии, что он «поправел», то Петр Лавров, наоборот, «полевел» и поддержал Ошанину во всей этой переписке. Пример первого марта был достаточно убедительным.

 

Следовало бы помнить также, что именно Ошанина вела переговоры с Дегаевым. Она обещала сохранить Дегаеву жизнь, если тот убьет Судейкина.

 

За границей была только одна она [выделено Шаламовым], Лев Тихомиров не командовал, как говорится, парадом. Он уже собирался вернуться, что и сделал небольшое время спустя.

 

Ошанина была якобинкой, ученицей Заичневского и Ткачева. Недавно издан двухтомник Ткачева – революционного классика, чьи прогнозы оказались самыми верными. В двухтомнике не забыта и цитата из «Что делать?» Ленина: «Подготовленная проповедью Ткачева попытка захватить власть с помощью устрашающего и действительно устрашавшего террора была величественной».

 

Вот Ошанина -то и была верной его ученицей. Почему о ней мало пишут? Не только потому, что она всегда звала к конспирации. Ошанина не проходила ни по одному процессу, входя в судебные документы лишь косвенно. Она и умерла под фамилией Полонской в Париже» (37, сс. 628 – 629).

 

Сделаем отступление. Шаламов, участник троцкистского подполья конца 1920-х годов, остался верен делу революционного социализма до конца жизни – и именно поэтому никак не годился в кумиры буржуазии и не был поднят ею на щит – в отличие от достаточно посредственного писателя Солженицына, подходящего для буржуазии по своим политическим взглядам. В одном из частных писем Шаламова 1950-х годов говорится:

 

«Я знаю свою звезду, белую звезду несчастья, знаю, какому богу я служу, и если мое служение бедно, то бог-то, во всяком случае, хорош. И если сотни тысяч поистине лучших людей русских, действительно все эти декабристы, каракозовцы, народовольцы и т.д. умерли за этот идеал, который самым беззастенчивым образом объявляют достигнутым, то ведь это не может никого обмануть. Бог, если его назовут дьяволом, не перестанет быть богом» (там же, с. 583).

 

Современный исследователь творчества Шаламова Валерий Есипов сравнивает солженицынский «Один день Ивана Денисовича» с замечательным революционным рассказом Шаламова «Последний бой майора Пугачева», «рассказом о вооруженном побеге из лагеря, проникнутом открытым восхищением беглецами. Такое не укладывалось ни в какие каноны даже оттепельной словесности. Это было по сути 

 

покушение на незыблемый догмат общественной идеологии: человек, несправедливо осужденный в сталинскую эпоху, должен был верить в справедливость и, ожидая ее, строго повиноваться единому для всех порядку. Подпольная партячейка со штудированием Маркса – пожалуйста. Вооруженное восстание – никак нет. Подобные формы «сопротивления трагическим обстоятельствам» не принял бы ни один присяжный критик. Надо ли говорить, что Иван Денисович Шухов с его не раз заклейменным «несопротивленчеством» – прямой антипод майора Пугачева и его друзей» (8, с. 105).

 

В отличие от экс-марксиста Солженицына, ставшего правым консерватором, Шаламов не отрекся от революционного социализма и не каялся в своем троцкистском прошлом. Это не означает, что его взгляды остались неизменными. В них можно проследить нарастающую критичность к ленинскому большевизму и очевидные симпатии к традиции революционного народничества, на котором Шаламов, собственно, воспитывался в своей ранней юности – эти симпатии ярче всего проявляются в рассказе «Лучшая похвала» и в документальном очерке о максималистке Наталье Климовой «Золотая медаль». В своих воспоминаниях Шаламов напишет о своей троцкистской молодости так:

 

«Я был участником огромной проигранной битвы за действительное обновление жизни… Не только государство подвергалось штурму, яростному беззаветному штурму, а все, буквально все, человеческие решения были испытаны великой пробой.

 

Октябрьская революция, конечно, была мировой революцией.

 

Каждому открывались такие дали, такие просторы, доступные обыкновенному человеку! Казалось, тронь историю, и рычаг поворачивается на твоих глазах, управляется твоей рукой. Естественно, что во главе этой великой перестройки шла молодежь. Именно молодежь впервые призвана была судить и делать историю. Личный опыт нам заменяли книги – всемирный опыт человечества. И мы обладали не меньшим знанием, чем любой десяток освободительных движений. Мы глядели еще дальше, за самую гору, за самый горизонт реальностей. Вчерашний миф делался действительностью. Почему бы эту действительность не продвинуть еще на один шаг дальше, выше, глубже…

 

Все это потом, было сломано, конечно, оттеснено в сторону, растоптано. Но в жизни не было момента, когда она так реально была приближена к международным идеалам. То, что Ленин говорил о строительстве государства, общества нового типа, все это было верно, но для Ленина все это было более вопросом власти, создания практической опоры, для нас же это было воздухом, которым мы дышали, веря в новое и отвергая старое» (37, сс. 139 – 140).

 

Как видим, оценка Ленина Шаламовым, не являясь оценкой лениноеда, все же весьма критична, поэтому – а также исходя из контекста - мы склонны считать, что ссылка на Ленина в приведенном высказывании Шаламова об Ошаниной, в высказывании, к анализу которого мы и возвращаемся, имеет иронический характер, а утверждение о правильности прогноза Ткачева представляет собой мысль, что действительное развитие событий состоялось соответственно этому прогнозу, независимо от того, насколько это было хорошо или плохо (на наш взгляд, Ткачев был замечательно последовательным мыслителем и с субъективной стороны искренним революционером, однако, как показал опыт буржуазно – модернизаторских режимов, возникших в 20в., в результате захвата власти изначально революционной партией происходит неизбежное перерождение этой партии в руководящее ядро класса организаторов капиталистического производства и эксплуататоров пролетариата. Революционная партия – это авангард пролетарского класса, авангард в изначальном смысле данного слова – т.е. первой вступающая в бой часть класса, а не командующие пролетариатом, оставаясь вдалеке от боя, начальники)…

 

При всех достоинствах Ошаниной, нельзя согласиться с Шаламовым, когда он пишет, что «истинной героиней, истинной руководительницей «Народной воли»» была исключительно Ошанина, а не Перовская и не Фигнер. У «Народной воли» не было и не могло быть единоличных вождей, которые появятся потом в марксистских партиях – не могло быть хотя бы по той (не единственной!) причине, что регулярная власть таких вождей не могла кристаллизоваться в условиях подпольной работы всей организации и ее лидеров – подпольной работы, делающей арест и гибель всех борцов и лидеров организации лишь вопросом времени. В разное время на передний план выходили, беря на себя главную тяжесть работы, разные люди – в эпоху наибольшей силы «Народной воли» ими были Александр Михайлов и Андрей Желябов, в событиях 1-го марта – Софья Перовская, после разгрома весны 1881г. и до своего ареста в декабре того же года – Петр Теллалов, в первое полугодие 1882г. – Михаил Грачевский, после арестов лета 1882г., добивших старый Исполнительный Комитет – Вера Фигнер, последняя из оставшихся на свободе в России его членов (хотя из-за того, что она вынуждена была находиться в глубоком подполье, ее роль во многом была чисто моральной, а непосредственную работу вели новые кадры), наконец, в народовольческой эмиграции подобная руководящая политическая роль, бесспорно, принадлежала Марии Ошаниной.

 

Заканчивая отступление о шаламовской характеристике Ошаниной, попытаемся ответить на еще одну затронутую в этой характеристике тему: почему Ошанина, в отличие от Желябова, Перовской или даже Морозова, в советскую эпоху оказалась полузабытой и почему ее жизнь и революционная борьба не стали предметом особого изучения. И почему точно так же не стала предметом особого изучения жизнь Марка Натансона?

 

Мы уже говорили о том факте, что подавляющее большинство крупных деятелей народничества 1870-х годов, доживших до революции 1917г., заняли в ней весьма правые позиции – правоэсеровские или еще правее (бывший народовольческий уклонист к либерализму Николай Морозов после своего освобождения в 1905г. стал кадетом; Николай Чайковский возглавлял белогвардейское и зависевшее от английского империализма правительство в Архангельске; очень многие крупные старые народники в 1917г. входили в крайне правое крыло ПСР – в т.н. группу «Воля народа»). В этом нет их вины. Революция, за которую они боролись в их время, не произошла, а та революция, которая произошла через 40 лет, была уже другой революцией – и обвинять людей, по 20 лет отсидевших в царских казематах в изоляции от развивающейся жизни, что они после освобождения не могли вернуться к активному участию в революционной борьбе и понять новую ситуацию, было бы с чьей бы то ни было стороны большой наглостью (по воспоминаниям Веры Фигнер видно, до какой степени трудно ей было находить общий язык с, казалось бы, непосредственным продолжателем ее дела – Савинковым, из-за разницы моральных норм и интеллектуальных интересов; непосредственно участвовать в новом этапе вооруженной борьбы с самодержавием в рядах ПСР из народовольцев пытались – не по их вине, неудачно – только Прасковья Ивановская и Анна Якимова).

 

Советская историография знала преимущественно черный и белый тона. Революционер должен был быть безупречным героем; в противном случае он не мог быть революционером. То, что революционеры – тоже люди, хотя и не совсем такие, как остальные, а потому могут эволюционировать в лучшую или худшую сторону, могут уйти из сферы политической борьбы в какую-то другую область или даже вообще стать контрреволюционерами, и что все это не отменяет их заслуг в их лучшую эпоху, в эпоху, когда они были сильными, все это если иногда и признавалось, то редко и скороговоркой.

 

Мы не знаем крупных деятелей революционного народничества, ставших большевиками (ими стали некоторые ученики Заичневского, но чисто – заговорщическая традиция Заичневского стояла особняком в революционном движении 1870-1880-х годов; героический народоволец Михаил Фроленко в 1936г. вступил в ВКП(б) – когда ему было 88 лет, в связи с чем волей-неволей на ум приходит анекдот об умирающем старом бандеровце, просящим принять его в КПСС – чтобы с его смертью одним коммунистом меньше стало). Поэтому проблема последующей биографии революционеров – народников, не погибших в 1870-1880-е годы, решалась в советской историографии следующим образом.

 

У тех, кто в конце концов встал на позиции контрреволюции (Тихомиров, Чайковский, Брешко – Брешковская) отрицались революционные дела их лучшей эпохи. Политическая биография тех, кто частично дистанцировался от прямой политической борьбы (Морозов или Вера Фигнер) излагалась беглой скороговоркой и со множеством умолчаний, касающихся как слабых (защита Учредительного собрания в 1917г.), так и сильных (критика сталинского режима) сторон политической деятельности после 1905г. той же Веры Фигнер или занимавших близкие к ней позиции бывших народовольцев.

 

Интереснее обстояло дело с политической биографией таких людей, как Марк Натансон, Мария Ошанина и Елизавета Ковальская. То, что они остались революционерами бесспорно – как бесспорно и то, что они не стали марксистами (разумеется, мы не считаем, что в политических позициях Натансона или Ошаниной на разных этапах их деятельности не было никаких ошибок). Иными словами, их политическая биография опровергала утверждение советских историков о том, что революционное народничество исчезло в 1880-е годы, доказав свою несостоятельность и будучи разгромлено победоносным марксизмом. Поэтому для советских историков лучше всего было о них говорить по возможности меньше (критикуя советскую историографию, касающуюся народничества конца 19 – начала 20 веков, мы не думаем отрицать чрезвычайно большие заслуги за советскими историками народничества 1870-х годов и «Народной воли»)…

 

Однако пора кончать затянувшееся отступление и вернуться к рассмотрению политических позиций «Народной воли». 

 

Взгляды Морозова - Любатович, с одной стороны, Ошаниной- с другой, протомарксиста Теллалова – с третьей, были все же маргинальными в Исполнительном комитете. Основное ядро организации – Михайлов, Желябов, Перовская, Фигнер, Тихомиров и т.д. – придерживались другой позиции, хотя и у всех них в разные периоды могли быть колебания от этой позиции в ту или другую сторону. Позиция эта была примерно такова.

 

Революционная партия, расшатав царскую власть компанией террора и нанеся по этой власти последний удар подготовленным восстанием, развяжет силы народной революции, в которой крестьяне захватят землю, а рабочие – фабрики.

 

«Народная воля» не отказалась от народнического понимания русской революции как революции двойной, одновременно и экономической, и политической, и антибуржуазной, и антисамодержавной. Но если народничество первой половины 1870-х гг. считало, что экономическая революция попутно решит и задачи революции политической, то народовольцы перевернули концепцию: политическая революция развяжет руки революции экономической, уничтожение русского самодержавия станет смертельным ударом по русскому капитализму.

 

Вера Фигнер так изложит в своих воспоминаниях народовольческое понимание русской общественной системы:

 

«В то время, как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как, во времена давно минувшие, эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России; народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а затем отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу 18 века обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян; так в новейшее время, освободив в 1861г. крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного народного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы, обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовый доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200% и более. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог, доходивший до 40 – 50 рублей на взрослого работника.

 

Создав таким способом громадный государственный бюджет, 80 – 90% которого доставляется низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие такие насущные народные потребности, как народное образование и т.п. Такое положение вещей вполне соответствовало тому принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь стремилось к созданию буржуазии. Вместо того, чтобы взять сторону народного хозяйства [в народнической терминологии так именовались крестьянское землевладение и кустарные промыслы], оно поддержало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целые 20 лет со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала; субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону, и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких хищников…

 

…Государственная машина являлась при таких условиях настоящим Молохом, которому приносится в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина» (17, сс. 58 – 60). 

 

Если русская буржуазия бессильна без покровительства царизма, то свержение последнего станет началом конца капитализма в России.

 

Какой строй хотели установить народовольцы в случае победы революции? Об этом достаточно подробно написано в «Программе рабочих, членов партии «Народная воля»», составленной по преимуществу Желябовым:

 

«1. Царская власть в России заменяется народоправлением, т.е. правительство составляется из народных представителей (депутатов); сам народ их назначает и сменяет; выбирая, подробно указывает, чего они должны добиваться и требует отчета в их деятельности.

 

2. Русское государство по характеру и условиям жизни населения делится на области, самостоятельные во внутренних делах своих, но связанные в один Общерусский союз. Внутренние дела области ведутся Областным управлением, дела же общегосударственные – Союзным правительством.

 

3. Народы, насильственно присоединенные к русскому царству, вольны отделиться или остаться в Общерусском союзе.

 

4. Общины (села, деревни, пригороды, заводские артели и пр.) решают свои дела на сходах и приводят их в исполнение через своих выборных должностных лиц – старост, сотников, писарей, управляющих, мастеров, конторщиков и пр.

 

5. Вся земля переходит в руки рабочего народа и считается народною собственностью. Каждая отдельная область отдает землю в пользование общинам или отдельным лицам, но только тем, кто сам занимается обработкой ее. Никто не вправе получить земли больше того количества, которое он сам в силах обработать. По требованию общины устанавливаются переделы земли.

 

6. Заводы и фабрики считаются народною собственностью и отдаются в пользование заводских и фабричных общин; доходы принадлежат этим общинам.

 

7. Народные представители издают законы и правила, указывая, как должны быть устроены фабрики и заводы, чтобы не вредить здоровью и жизни рабочих, определяя количество рабочих часов для мужчин, женщин и детей, и пр.…

 

11. Теперешняя армия и вообще все войска заменяются местным народным ополчением. Все обязаны военной службой, обучаются военному делу, не отрываясь от работы и семьи, и созываются только в случае определенной законом надобности».

 

Очевидно, что описываемое здесь общество не является безвластным и бесклассовым строем, но столь же очевидно, что не является оно и буржуазной республикой. Его можно определить в терминологии Ленина 1905г. как «революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства» или, в терминологии эсеров-максималистов, как трудовую республику, иными словами, как переходный режим, возникающий после свержения самодержавной и буржуазной государственности и существующий до отмирания государственности вообще. Народовольцы, если брать их основную группу и оставить за скобками Морозова, Любатович и еще нескольких политических радикалов, не были ни либералами с бомбой, ни сторонниками теории этапов, согласно которой сперва произойдет свержение самодержавия, и лишь много десятилетий спустя – свержение капитализма. То, что основная деятельность «Народной воли» свелась к вооруженному единоборству с самодержавием, неминуемо порождало в «Народной воле» крен в сторону чисто политического радикализма, в сторону превращения организации в ударный отряд, своей гибелью расчищающий дорогу не социальной революции, а либералам, но большинство народовольцев сознавало эту опасность и старалось противодействовать ей.

 

В Программе Исполнительного Комитета «Народной воли» – главном программном документе организации, социально-революционные требования, те же по существу, что и в «Программе рабочих, членов партии «Народная воля»», были выражены в более осторожной форме:

 

« А.

 

По основным своим убеждениям мы – социалисты и народники. Мы убеждены, что только на социалистических началах человечество может воплотить в своей жизни свободу, равенство, братство, обеспечить общее материальное благосостояние и полное всестороннее развитие личности, а стало быть, и прогресс. Мы убеждены, что только народная воля может санкционировать общественные формы, что развитие народа прочно только тогда, когда оно идет самостоятельно и свободно, когда каждая идея, имеющая воплотиться в жизнь, проходит предварительно через сознание и волю народа. Народное благо и народная воля – два наших священнейших и неразрывно связанных принципа.

 

Б.

 

 

 

1). Вглядываясь в обстановку, среди которой приходится жить и действовать народу, мы видим, что народ находится в состоянии полного рабства экономического и политического. Как рабочий – он трудится исключительно для прокормления и содержания паразитных слоев; как гражданин – он лишен всяких прав; вся русская действительность не только не соответствует его воле, но он даже не смеет ее высказывать и формулировать, он не имеет возможности даже думать о том, что для него хорошо и что дурно, и самая мысль о какой-то воле народа считается преступлением против существующего порядка. Опутанный со всех сторон, народ доводится до физического вырождения, до отупелости, забитости, нищенства – до рабства во всех отношениях.

 

2). Над закованным в цепи народом мы замечаем облегающие его слои эксплуататоров, создаваемых и защищаемых государством. Мы замечаем, что это государство составляет крупнейшую в стране капиталистическую силу, что оно же составляет единственного политического притеснителя народа, что только благодаря ему могут существовать мелкие хищники. Мы видим, что этот государственно – буржуазный нарост держится исключительно голым насилием: своей военной, полицейской и чиновничьей организацией, точно так же, как держались у нас монголы Чингис-хана. Мы видим совершенное отсутствие народной санкции этой произвольной и насильственной власти, которая силою вводит и удерживает такие государственные и экономические принципы и формы, которые не имеют ничего общего с народными желаниями и идеалами.

 

3). В самом народе мы видим еще живыми, хотя всячески подавляемыми, его старые, традиционные принципы: право народа на землю, общинное и местное самоуправление, зачатки федеративного устройства, свобода совести и слова. Эти принципы получили бы широкое развитие и дали бы совершенно новое направление в народном духе всей нашей истории, если бы только народ получил возможность жить и устраиваться так, как хочет, сообразно со своими собственными наклонностями.

 

В.

 

Поэтому мы полагаем, что, как социалисты и народники, мы должны поставить своей ближайшей задачей – снять с народа подавляющий его гнет современного государства, произвести политический переворот с целью передачи власти народу. Этим переворотом мы достигнем: во-1-х, того, что развитие народа отныне будет идти самостоятельно, согласно его собственной воле и наклонностям; во-2-х, того, что в нашей русской жизни будут признаны и поддержаны многие чисто социалистические принципы, общие нам и народу.

 

2). Мы полагаем, что народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена учредительным собранием, избранным свободно, всеобщей подачей голосов, при инструкциях от избирателей. Это, конечно, далеко не идеальная форма проявления народной воли, но единственно в наше время возможная на практике, и мы считаем нужным поэтому остановиться именно на ней [в ту эпоху Советы еще не возникли в практике реальной пролетарской борьбы, а память о прямой демократии санкюлотских парижских секций времен Великой Французской революции была похоронена под грудой якобинских мифов. Выход за пределы представительской демократии, если о нем вообще шла речь, например, в тогдашнем немецком социалистическом движении, понимался только как дополнение представительской демократии прямым народным референдумом. Потому народовольцы поддерживали лозунг Учредительного собрания прежде всего потому, что не знали лучших средств реализации воли трудового народа. Однако требование, чтобы избранные действовали в соответствии с инструкциями избирателей, вело к превращению избранных из полновластных депутатов в исполняющих волю своих избирателей и подконтрольных им делегатов, а потому представляло шаг к выходу за пределы буржуазной представительской демократии в сторону прямой демократии трудящихся масс – прим. М.И.]

 

3). Таким образом, наша цель: отнять власть у существующего правительства и передать ее учредительному собранию, составленному, как сейчас сказано, которое должно пересмотреть все наши государственные и общественные учреждения и перестроить их, согласно инструкциям своих избирателей.

 

Г.

 

Подчиняясь вполне народной воле, мы тем не менее, как партия, сочтем долгом явиться перед народом со своей программой. Ее мы будем пропагандировать до переворота, ее мы будем рекомендовать во время избирательной агитации, ее мы будем защищать в учредительном собрании. Эта программа следующая:

 

1). Постоянное народное представительство, составленное, как выше сказано, и имеющее полную власть во всех общегосударственных вопросах;

 

2). Широкое областное самоуправление: обеспеченное выборностью всех должностей, самостоятельностью мира и экономической независимостью народа;

 

3). Самостоятельность мира как экономической и административной единицы;

 

4). Принадлежность земли народу;

 

5). Система мер, имеющих целью передать в руки рабочих все заводы и фабрики;

 

6). Полная свобода совести, слова, печати, сходок, ассоциаций и избирательной агитации;

 

7). Всеобщее избирательное право без сословных и имущественных ограничений;

 

8). Замена постоянной армии территориальной» (28, сс. 416 – 418).

 

Как видим, если в «Программе рабочих» прямо говорилось о социализации фабрик и заводов, т.е. о переходе их в управление работников, то Программа Исполкома более обтекаемо говорила о принятии «системы мер», необходимых для такого перехода. В тех реальных условиях подобная разница формулировок имела чисто словесный характер, однако если бы революция в России произошла в начале 1880-х годов, различие акцентов и нюансов могло бы иметь очень важные политические последствия и в конце концов могло превратить прототечения «Народной воли» в политические силы, стоящие на противоположных сторонах классовой баррикады.

 

Вообще говоря, «Народная воля», являвшаяся, с одной стороны, кульминацией революционного народничества 1870-х годов, диалектическим снятием противоречий разных его тенденций (эту сторону дела подчеркивал историк-большевик Иван Теодорович, видевший в «Народной воле» синтез бакунизма и бланкизма), в то же время – и на эту сторону дела обращалось мало внимания - была прологом народничества начала 20 века и содержала в неразвернутом виде как будущие энесовско – правоэсеровские, так и будущие левоэсеровско – максималистские тенденции, при том существенном обстоятельстве, что в эпоху «Народной воли» эти тенденции еще не дифференцировались в достаточной степени и очень часто переплетались в головах одних и тех же революционеров. Поэтому программу «Народной воли» нельзя считать на все сто процентов безупречной программой социальной революции, но еще более ошибочно видеть в ней программу буржуазного политического радикализма…

 

Теперь нужно сказать о типе людей, составлявших основное ядро «Народной воли». В нашем очерке много говорится о Перовской, Желябове и Михайлове, имена Квятковского, Преснякова, Ширяева, Кибальчича, Теллалова, Колодкевича, Баранникова, Фроленко, Исаева, Якимовой, Суханова, Грачевского, Богдановича, Корба, Фигнер встречаются лишь мельком по ходу рассказа. Все они достойны особого изучения, все были людьми, беспредельно преданными народному делу, абсолютно бескорыстными и самоотверженными. Большая часть из них погибнет мучительной смертью – быстрой на виселице или медленной в казематах. Впрочем, кто знает, может быть, самой мучительной была смерть тех из них, кто дожил до глубокой старости и успел увидеть, что народ сверг старое ярмо лишь для того, чтобы получить на свою шею новое, и не легче ли было умирать с надеждой на скорую победу светлого царства социализма Перовской или Михайлову, чем дожившим до 1942г. Вере Фигнер и Анне Якимовой?

 

Народовольцы были железной гвардией революции, ее отборным составом, закалившимся в ходе всего народнического движения 1870-х годов. За освобождение народа, за отмщение за его кровь и слезы они приняли неравный бой с чудовищной махиной самодержавного деспотизма, бой, в котором они погибли, но нанесли врагу такую рану, от которой он не смог больше никогда оправиться.

 

Что еще можно сказать о них? Все они были молоды. Большая часть членов Исполнительного комитета (за исключением нескольких человек) была моложе 30 лет. Михайлов погиб в 28 лет (арестован, когда ему, признанному лидеру наводившей ужас на правительство партии, было всего 24 года), Желябов – в 30, Перовская – в 27, Степан Халтурин – в 26.

 

Все они были очень талантливы. Произойди революция в их время, и наступи пора творческой созидательной работы, они смогли бы сделать очень много. Анна Корба напишет, что почти все члены Исполнительного Комитета (кроме Тихомирова) «были здоровые, крепкие люди, и обладали ничем не поврежденной и не поколебленной нервной системой…

 

Если бы члены Исполнительного комитета, погибшие в начале 1880-х годов, прожили долгие годы, им удалось бы совершить переворот, замышлявшийся тогда. У них достало бы на это умения, сил и энергии. Они на своих плечах внесли бы Россию на новый путь светлой и счастливой жизни» (26, сс. 51, 54).

 

Они не мечтали ни о «серьезной карьере», ни о том, чтобы оказаться на «вершинах власти». Их вели на борьбу и гибель чувство чужой боли как своей, чувство человеческого достоинства и человеческого товарищества…

 

Осенью 1879г. по железной дороге, по которой царь должен был вернуться из Крыма в Петербург, народовольцы устроили три засады. В Одессе взрыв царского поезда должны были организовать Фигнер и Фроленко, в Александровске (сейчас – Запорожье) – Желябов и Якимова, основные силы были направлены в Москву. Там под именем «супругов Сухоруковых» сняли домик в раскольничьем районе Перовская и Гартман, а из этого домика, находившегося вблизи железной дороги, подкоп вели – вместе с Гартманом - Михайлов, Баранников, Исаев и Ширяев.

 

Царь не поехал через Одессу, работа Фроленко и Фигнер пропала впустую. Под Александровском взрыв не состоялся по техническим причинам (то ли Желябов неправильно соединил провода, то ли мина оказалась неисправной). Оставалась Москва.

 

В своих показаниях Михайлов напишет об условиях работы в подкопе так:

 

«Для работы… мы влезали в…склеп, и, лежа по грудь в воде, сверлили, упираясь спиной и шеей в плотину, а ногами в грязь. Работа шла медленная, неудобная и… но для полной характеристики я не могу приискать слов. Положение работающего там походило на заживо погребенного, употребляющего последние нечеловеческие усилия в борьбе со смертью. Здесь я в первый раз в жизни заглянул ей в холодные очи, и, к удивлению и удовольствию моему, остался спокоен» (3, с.573).

 

После этого опыта Михайлов любил говорить: «Кто не боится смерти – тот почти всемогущ»…

 

Во время рытья подкопа произошел следующий забавный эпизод. У соседей «супругов Сухоруковых» загорелся сарай, Льва Гартмана в это время дома не было. Сердобольные соседи сбежались помогать «Сухоруковой» вытаскивать вещи из ее дома, куда пожар мог перекинуться в любую минуту. Опасность была двойная. Если пожар дойдет до дома «Сухоруковых», дома, переполненного динамитом, все взорвется в тартарары, но это была пока что опасность сомнительная, а вот опасность, что сердобольные соседи ворвутся в дом, и увидят там кучи выкопанной земли, непонятные механизмы и незнакомых грязных мужиков, являлась опасностью вполне реальной. Взгляд Перовской упал на икону, и она поняла, что надо делать. Схватив икону, она выбежала на крыльцо и закричала «Никто, как бог, родненькие – на все его воля!». Соседи набожно перекрестились.

 

Оказалось, что есть бог на свете, и бог – на стороне революционеров. Зарядил дождь, пожар в соседском сарае закончился, и ничего страшного не случилось…

 

Взрыв царского поезда кончился ничем – переменилось расписание поездов, и вместо поезда, где ехал царь, был взорван товарный состав, в котором перевозились царские побрякушки. Единственным утешением было то, что обошлось без человеческих жертв.

 

Перовская, готовя взрыв царского поезда, за что ее ждала виселица, не состояла еще в «Народной воле». Она продолжала надеяться, что сможет работать в деревне. Вернувшись в Петербург, она первым делом пошла к чернопередельцам и спросила у них, есть ли для нее какая-то работа в крестьянстве. Лишь услышав о том, что таковой работы нет и не предвидится, она бесповоротно связала свою судьбу с «Народной волей».

 

Вскоре после этого Перовская и Желябов полюбили друг друга. Подробно распространяться на этот счет невозможно и ни к чему. Как напишет о любви Желябова и Перовской в своей биографии Желябова революционер-большевик А.К. Воронский: 

 

«Тут нечем поживиться повествователям и романистам. Все сокровенно, похоронено навеки, навсегда» (цит. по 19, с.379). 

 

Вместе Желябов и Перовская были до самого смертного часа, до эшафота…

 

Вскоре после взрыва под Москвой, в декабре 1879г. в Одессе были казнены народники Виктор Малинка, Лев Майданский и Иван Дробязгин. Виктор Малинка, сын богатого помещика и фанатичный революционер, был виновен в искалечении провокатора Гориновича (осуществившему это дело вместе с Малинкой Льву Дейчу через несколько лет дадут каторгу), Майданский – в том, что на его квартире Малинка и Дейч обсуждали план убийства Гориновича, а Дробязгин к покушению на Гориновича вообще никакого отношения не имел, зато слишком гордо вел себя на следствии и суде, судьям же после покушения на царя-батюшку хотелось корысти ради продемонстрировать служебное рвение…

 

Еще до всего этого, где-то поздним летом или ранней осенью искусному краснодеревщику Степану Халтурину подвернулся случай устроиться на работу по специальности в Зимний дворец. Искусный краснодеревщик Халтурин был революционером, крупнейшим рабочим – революционером описываемого периода, лидером Северорусского рабочего союза, незадолго до этого разгромленного полицейскими репрессиями. Долгое время Халтурин являлся убежденным противником тактики индивидуального террора, которую считал губительной для рабочего дела интеллигентской заморочкой, однако невозможность планомерной пропагандистской работы в условиях непрерывных репрессий допекла его до крайней степени. Поэтому он обратился к «Народной воле» с предложением дать ему динамит, с помощью которого можно будет взорвать царя в его собственном логове.

 

Динамит Халтурин приходилось переносить маленькими порциями в Зимний дворец и складывать в свой сундук, стоявший в подвале, где жили рабочие - столяры. Через этаж над подвалом находилась царская столовая. Взрыв был осуществлен 5 февраля 1880г., однако царь со свитой, на свое счастье, опоздали к обеду. От взрыва погибло 8 солдат-гвардейцев, находившихся в помещении под столовой и над подвалом. Солдат жалко, однако обвинять народовольцев в их гибели имеют моральное право лишь абсолютные пацифисты, а не люди, признающие за царем право посылать солдат на смерть в войне с каким-то султаном.

 

Несмотря на неудачу, впечатление от взрыва в Зимнем дворце было огромным. Революционеры, некогда казавшиеся кучкой смешных непрактичных мечтателей, теперь распоряжались в царском доме, как в своем собственном.

 

Царское правительство пришло к выводу, что тактика подавления революционного движения простой политикой репрессий недостаточна, что к кнуту для революционеров следует добавить пряник для либералов. Раздавателем пряников был избран назначенный премьер-министром харьковский генерал-губернатор Лорис-Меликов. 

 

Михайловский назовет политику Лорис-Меликова политикой «лисьего хвоста и волчьей пасти». Лорис-Меликов, с одной стороны, взывал к содействию либерального «общества» – содействию в первую очередь в деле искоренения крамолы, с другой стороны, продолжал политику виселиц. Через несколько дней после назначения Лорис-Меликова, в него неудачно стрелял революционер-одиночка Ипполит Млодецкий. «Народная воля» не солидаризовалась политически с покушением Млодецкого, считая его преждевременным. Млодецкого повесили с военной быстротой – через 2 дня.

 

Вскоре в Киеве были казнены молодые народники Лозинский и Розовский. Вина Лозинского заключалась в том, что арестованный за распространение прокламаций, он попытался убежать из-под ареста, вина Розовского была еще большей – у него была найдена одна прокламация, кроме того, как было установлено, он как-то раз пустил к себе переночевать знакомого подпольщика.

 

Большую часть 1880г. «Народная воля» занималась организацией своих сил. Покушение на царя в Одессе, которое готовили Фигнер, Перовская и Саблин, не состоялось, т.к. царь этим летом из-за смерти официальной жены отказался от пребывания на своем крымском курорте, покушение в Петербурге, которое должны были осуществить Желябов и рабочий Макар Тетерка не произошло, потому что Тетерка, у которого был запал для динамита, не успел прийти в нужное время – из-за отсутствия часов. 

 

«Народная воля» не была только отрядом охотников на царя, и террористическая борьба занимала в ее деятельности, хотя и главное, но не единственное значение. Партия вела пропагандистскую и организационную работу, в которой достигла немалых успехов.

 

О попытках народовольцев работать в деревне сохранились лишь отрывочные свидетельства. Судя по ним, пропаганда в деревне, хотя и предпринималась партией от случая к случаю, не имела для нее самостоятельного значения. В отличие от народников первой половины 1870-х годов, народовольцы считали, что инициатива в революции будет принадлежать не деревне, а городу.

 

«Народная воля» действием доказала, что сопротивление самодержавному режиму возможно, и поэтому стала огромным авторитетом для думающих рабочих и для радикальных студентов. Рабочие и студенческие кружки составляли основную часть периферийных организаций «Народной воли».

 

До своего ареста 24 июля 1880г. работой «Народной воли» среди рабочих Петербурга непосредственно руководил Андрей Корнеевич Пресняков, органически орабочившийся интеллигент (ставший слесарем выпускник Пединститута) и гроза шпионов. После ареста Преснякова эта область партийной работы досталась Желябову, талантливым помощником которого являлся студент Валентин Коковский (умер в 1881г. на свободе от туберкулеза). Желябов и Коковский написали уже упоминавшуюся «Программу рабочих, членов партии «Народная воля»».

 

В отличие от будущих марксистов, народовольцы не считали промышленный пролетариат единственным революционным классом, и думали, что революция будет делом равноправного союза крестьян, рабочих и трудовой интеллигенции. Такая немарксистская позиция ничуть не мешала энергичной работе «Народной воли» в городском пролетариате.

 

Большим влиянием «Народная воля» пользовалась в радикальном студенчестве. Наиболее крупными фигурами студенческой организации партии были Лев Коган-Бернштейн и Папий Подбельский, ставшие инициаторами студенческого выступления 8 февраля 1881г., в ходе которого Подбельский дал пощечину министру просвещения Сабурову.

 

Работа среди студентов и работа среди городских рабочих были традиционными сферами усилий революционеров-народников еще с самого начала 1870-х годов. Самостоятельным достижением «Народной воли» стала работа в армии, среди младших и средних офицеров (работу среди солдат народовольцы не вели, это была сфера деятельности чернопередельцев, и в «Подпольной России» Кравчинского можно прочитать забавный эпизод, как застигнутый врасплох офицером-народовольцем солдат, не знавший до этого о революционном настроении своего командира, попытался спрятать газету «Черный передел»).

 

Высший подъем офицерских организаций партии приходится уже на период после 1-го марта. Однако начал их создание Желябов.

 

Еще в ранний период народнического движения были случаи, когда к нему присоединялись офицеры царской армии (тот же Сергей Кравчинский, например). Однако тогда это были одиночки, которые, став революционерами, уходили в отставку, т.к. не видели возможностей революционной работы в армии.

 

Теперь ситуация изменилась. Русско-турецкая война показала всю гнилость самодержавия и заставила очень многих офицеров усомниться, что интересы русского народа тождественны интересам русского правительства. Теперь нужно было выбирать между интересами народа и интересами правительства. К тому же материальное положение младших офицеров было тяжелым, а казнокрадство, произвол и бездарность старших командиров неизбежно вызывали у сколь-нибудь честных офицеров возмущение и протест.

 

Народовольцы эпопеей вооруженной борьбы против самодержавия доказали, что революционеры – это не оторванные от жизни мечтатели, а реалисты-практики, но такие практики, которые способны творить чудеса. К тому же теперь речь шла не о пропаганде, как в период хождения в народ, а о конкретном деле, о вооруженной борьбе и подготовке восстания, а это были вещи, понятные офицерам по их непосредственному опыту.

 

Офицерские кружки «Народной воли» (а в них входило больше 200 человек) состояли в основном из офицеров технических родов войск – из моряков и артиллеристов. Душой офицерской организации «Народной воли» на ее первом этапе был лейтенант флота Николай Суханов, о котором много лет спустя Вера Фигнер выскажется так: «Счастлива та партия, к которой пристают Сухановы» (3, с.429). Суханов будет арестован в апреле 1881г., отказавшись, из-за своих представлений о чести, переходить на нелегальное положение. Его расстреляют в 1882г., а офицерские организации «Народной воли» будут разгромлены в 1882-1883гг. в результате предательства артиллериста Сергея Дегаева.

 

Следует сказать о структуре партии. Исполнительный комитет «Народной воли» не избирался, а пополнялся путем кооптации. В составе Исполнительного комитета была выборная Распорядительная комиссия из 3-х человек, однако, судя по народовольческим воспоминаниям, ее существование было номинальным и никаким высшим руководством организации она не являлась. В Исполнительный комитет 1879-1882гг. в разное время входили 29 человек – 20 мужчин и 9 женщин, в каждый данный момент число членов ИК было еще меньше. Это небольшая группа людей и взвалила на свои плечи основную тяжесть вооруженной борьбы с самодержавием (из не состоявших в ИК народовольцев во всех покушениях на царя участвовало всего 12 человек).

 

Периферийные организации «Народной воли» – рабочие, студенческие и офицерские, обладали внутренней автономией, однако лишены были контроля над Исполнительным комитетом. Это создавало нарастающий зазор между увлеченным подготовкой цареубийства ИК и занятыми другими делами местными группами.

 

После разгрома старого Исполнительного комитета в 1881-1882гг., после ареста и гибели почти всех его членов, партия была восстановлена рабочими и студенческими группами, благодаря жертвенности и силе которых смогла продержаться еще 2 года. Автономия этих групп оказалась не минусом, а плюсом. Воссозданная ими т.н. «Молодая партия народной воли» в 1883г. выступила за перестройку партии на основах федерализма, за выборность Исполкома и за переход к тактике фабричного и аграрного террора. В конце концов был достигнут компромисс между «Молодой партией народной воли» и сторонниками прежних организационных принципов, единство партии было восстановлено, что обернулось катастрофой, когда в октябре 1884г. был арестован возглавивший объединенную на централистских позициях партию Герман Лопатин - арестован со списком всех партийных адресов и контактов, запомнить наизусть которые он не мог. По этому списку всех остававшихся до того на свободе народовольцев (кроме тех, кому повезло каким-то случайным образом не попасть в лопатинскую записную книжку) и арестовали – что стало окончательным ударом по «Народной воле»… 

 

Бесспорно, народовольцев можно упрекать за многое. Центральный террор, охота за царем засосал и сгубил партию, так что когда царь был, наконец, убит, она не знала, что делать дальше. Уклон партии в сторону либерализма все время был реальной опасностью – другой опасностью был уклон в сторону заговорщичества. Все это бесспорно. Но также бесспорно и то, что борьба и гибель «Народной воли» оказала огромное революционизирующее значение на историю России, что именно «Народная воля» подняла моральный престиж русских революционеров на огромную высоту. Кроме всего прочего, действия народовольцев были обусловлены не их субъективным произволом, а закономерной связью вещей, и при внимательном рассмотрении даже большая часть их ошибок и неудач представляется неизбежной. Кто сказал «А», тому приходится говорить и «Б», начав охоту на царя, народовольцы чувствовали себя обязанными довести ее до конца, а это вело к тому, что цареубийство из средства революционной борьбы стало превращаться в самоцель…

 

В октябре 1880г. начался первый народовольческий процесс, процесс 16-ти, по которому судились активисты партии, арестованные за первый год ее существования. С речью на процессе выступил Александр Квятковский, один из лидеров политиков – террористов в «Земле и воле», член ИК, арестованный поздней осенью 1879г.: 

 

«Чтобы сделаться тигром, не надо им быть по природе. Бывают такие общественные состояния, когда агнцы становятся ими… Полная невозможность какой бы то ни было общественной деятельности на пользу народу, полная невозможность пользоваться сколько-нибудь свободой своих убеждений, свободой жить и дышать – все это заставило русских революционеров, русскую молодежь, по своим наклонностям самую гуманную, самую человечную, пойти на такие дела, которые по существу своему противны природе человека. Всякая молодежь, особенно русская, всегда стремилась и будет стремиться к свободе, как листья растений поворачивают к солнцу. Но отношение правительства к ней связывает ее по рукам и ногам в ее человеческих стремлениях. Что же ей делать? Отказаться от своих убеждений она не может. Остается одно: смерть или попытка защитить себя, сбросить те цепи, те узы, которые связывают ее в стремлении удовлетворить самые законные человеческие потребности. В этом только заключается реакция природы против давления. Так лучше смерть в борьбе, чем нравственное и физическое самоубийство» ( цит. по 7, с. 357).

 

Своей матери Квятковский писал во время суда:

 

«…единственным мотивом моей деятельности была страстная любовь моя к народу, сильное желание быть ему полезным… что бы то меня ни ожидало и даже самую смерть я приму спокойно, хладнокровно (не потому, что жизнь мне надоела, нет, жить еще хочется, даже ах как хочется) – в том меня поддерживает одно только сознание, что я действовал честно, что я поступал по своим убеждениям» (1, с.31) .

 

Был Квятковский сыном дворянина – золотопромышленника, и объект вожделений современного мещанина – «серьезная карьера» - затруднений для него не представляла. Вместо этого он еще с позднегимназическим лет принципиально стал жить только на заработанные своим трудом деньги, работал кузнецом в мастерских, скитался под видом бродячего торговца по деревенским дорогам и вообще прямо и твердо шел своим путем, который привел его на виселицу.

 

Александра Квятковского повесили 4 ноября 1880г. вместе с лидером рабочей организации «Народной воли», истребителем шпионов Андреем Пресняковым. Было Квятковскому тогда 27 лет, а Преснякову – 24 года. 23-летнему крестьянскому сыну Степану Ширяеву, технику-динамитчику, ученику известного электротехника Яблочкова, смертную казнь заменили пожизненной каторгой, что дало ему всего год жизни в Петропавловской крепости, где он и умер от туберкулеза. Остальные подсудимые были направлены в сибирскую каторгу или ссылку.

 

А 28 ноября арестовали Александра Михайлова. Арестован он был при следующих обстоятельствах.

 

В Михайлове было чрезвычайно сильно развито чувство товарищества. Это не был непогрешимый вождь, отдающий приказы, это был революционер, выделяющийся по своей инициативе, проницательности и силе воли. При всей требовательности Михайлова к соблюдению правил конспирации, товарищи никогда не считали его «генералом», его любили. После казни Квятковского и Преснякова Михайлов, чтобы увековечить память товарищей (а Квятковский был вдобавок и его лучшим другом) зашел в фотоателье, чтобы переснять их фотографии (о, патриархально-идиллические времена!). Хозяин фотоателье попросил прийти за фотографиями через несколько дней, а его жена незаметно провела рукой по шее, как бы предупреждая Михайлова. Когда тот рассказал этот случай на совещании Исполкома, общим мнением было то, что идти ему за фотографиями ни в коем случае нельзя. Он согласился, но тем не менее, когда случайно проходил мимо фотоателье, не смог удержаться, чтобы не заглянуть туда. Ему столько раз удавалось спасаться из самых безнадежных ситуаций, что он понадеялся, что и на этот раз все обойдется. Не обошлось…

 

Арест Михайлова был страшным ударом по «Народной воле». Михайлова очень будет не хватать в недели перед 1 марта и в первые дни после 1-го марта. Из лидеров «Народной воли» Михайлов в наибольшей степени был политическим стратегом. Кроме этого, он был и великим конспиратором. После его ареста, внимание народовольцев к соблюдению конспирации ослабло, в результате чего в конце января случайно, по собственной неосторожности, были арестованы члены Исполкома Баранников и Колодкевич и контрразведчик партии в политической полиции Николай Клеточников. При Михайлове работа Клеточникова была одной из главных тайн партии, о которой знали лишь два-три человека, непосредственно поддерживающие с Клеточниковым связь. После ареста Михайлова уровень бдительности ослаб, в результате чего, потеряв Клеточникова, партия стала действовать вслепую, утратив источник знания о действиях врага.

 

На процессе 20-ти в 1882г. Михайлов будет приговорен к смертной казни, замененной ему (как и всем приговоренным к ней по этому процессу, кроме офицера Суханова) пожизненной каторгой. В Алексеевском равелине Михайлова будут держать в полной изоляции от других осужденных, и все, что нам известно о последних двух годах его жизни, так это то, что он умер в 1884г. от двухстороннего воспаления легких…

 

Процесс 16-ти показал, что вся либеральная фразеология Лорис-Меликова – сплошное лицемерие, и что, пока лисий хвост завлекает своей пушистостью либералов, волчья пасть по-прежнему перемалывает свои жертвы. Медлить далее было нельзя. Нужно было спешить – пока аресты не сделали партию ни к чему не способной…

 

Зимой 1880-1881г. связь с «Народной волей» установил сидевший в Алексеевском равелине Сергей Нечаев. Нечаев смог сделать то, чего не удавалось ни одному революционеру ни до, ни после него – разагитировал всю тюремную охрану, точнее говоря, всех солдат-охранников. Нечаев предложил народовольцам устроить ему побег, что технически было бы возможно сделать при данных условиях, однако на одновременную организацию покушения на царя и бегства главнейшего арестанта из секретнейшей царской тюрьмы не хватало сил. По ряду свидетельств, народовольцы предложили Нечаеву самому выбрать, что важнее, и получили тот ответ, который и следовало ожидать от такого фанатичного революционера. Для Нечаева дело революции было важнее и чужих жизней, и своей собственной. После того как в результате предательства о контактах Нечаева с волей стало известно, разагитированные Нечаевым солдаты пошли на каторгу и в ссылку, режим содержания его был резко ужесточен, и он умер в тюрьме в 1882г. 

 

 

 

Первое марта.

 

Возглавляемая Перовской наблюдательная группа, следившая за поездками царя, установила, что этот последний по воскресеньям регулярно выезжает в манеж. Решено было устроить подкоп по этому обычному маршруту царя и заложить там мину, если же последняя взорвется неудачно и царь останется жив, его карету должны были забросать бомбами метальщиками. Для рытья подкопа народовольцы Юрий Богданович и Анна Якимова под видом «супругов Кобозевых» сняли сырную лавку по улице Малой Садовой. Отряд метальщиков набрал Желябов – набрал чрезвычайно неудачно, т.к. первого марта из 4-х человек, входивших в этот отряд, сделал все, что должен был сделать, лишь Игнатий Гриневицкий. Принятие Желябовым в отряд метальщиков 19-летнего Николая Рысакова привело к катастрофе…

 

За 2 дня до намеченного покушения, 27 февраля Желябов был арестован – арестован на квартире у члена ИК Михаила Тригони, за которой следила полиция. Это было огромным ударом для дела (Желябов должен был руководить покушением) – и огромным личным ударом для Перовской. Тем не менее, утром 28 февраля, на совещании Исполнительного комитета она сказала, что покушение состоится и без Желябова, как оно состоялось бы с ним. Для полного счастья выяснилось, что по русской привычке откладывать все до последнего момента, мина в подкоп не заложена, а бомбы для метальщиков не готовы, тогда как до покушения оставалось меньше суток. Перовская направила Григория Исаева закладывать мину, а Кибальчича и Суханова усадила за изготовление бомб, сама же направилась на встречу с метальщиками, которым сказала, что Желябов арестован и что покушением будет руководить она сама.

 

В последнюю ночь своей жизни тираноубийца, студент из белорусских мелких дворян Игнатий Гриневицкий писал завещание:

 

«Александр Второй должен умереть…Он умрет, а вместе с ним умрем мы, его убийцы. Это необходимо для дела свободы, т.к. тем самым значительно пошатнется то, что хитрые люди зовут правлением неограниченным, монархическим, а мы – деспотизмом. Что будет дальше? Много ли еще жертв потребует наша несчастная, но дорогая родина от своих сынов для своего освобождения?

 

Я боюсь… меня пугает мысль, что впереди много еще дорогих жертв унесет борьба, а еще больше – последняя смертельная схватка с деспотизмом, которая, я убежден в том, не особенно далека, и которая зальет кровью поля и нивы нашей родины, так как – увы! – история показывает, что роскошное дерево свободы требует человеческих жертв. Мне не придется участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победу, не буду жить ни одного дня, ни одного часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделаю все, что должен был сделать, и большего от меня никто на свете требовать не может. Дело революционной партии – зажечь скопившийся уже горючий материал, бросить искру в порох и затем принять все меры к тому, чтобы возникшее движение кончилось победой, а не повальным избиением лучших людей страны» (18, с.359).

 

Наступило решающее утро 1-го марта. И первая неудача – царь поехал в манеж не по обычному своему маршруту, не по Невскому проспекту и Малой Садовой, а по набережной Екатерининского канала и Инженерной улице. Мина, которую должен был взорвать Михаил Фроленко, оказалась ненужной. Тогда Перовская приняла решение в случае возвращения царя по Екатерининскому каналу действовать одним метальщикам, без мины.

 

Около трех часов сигнальщики подали знак, что царская карета близко. Перовская вынула платок – подавая знак бомбистам. Все дальнейшее происходило на ее глазах.

 

Первым бомбу бросил Рысаков. Карета остановилась, но царь был всего лишь контужен. «Слава богу, Вы живы, Ваше величество», - обрадовались схватившие Рысакова охранники. «Еще слава ли богу!», - съехидничал возбужденный и еще не сломанный страхом неизбежной смерти Рысаков.

 

Царь, однако, считал, что все обошлось благополучно, и на радостях принялся обходить место происшествия. Недалеко, у решетки канала, с бомбой его ждал Гриневицкий. Поднялась рука – и грянул взрыв.

 

И царь, и Гриневицкий были смертельно ранены. Перед своей смертью вечером того же дня Игнатий Гриневицкий ненадолго пришел в себя. «Кто вы, как ваше имя?», - спросили окружившие умирающего жандармы. «Не знаю», - ответил он – и умер… 

 

Среди многочисленных обвинений, которые выдвигали против революционеров-народовольцев и тогдашние русские либералы, и их последыши в либеральной историографии, главным политическим обвинением (а к политическим обвинениям избитые упреки в безнравственности, жестокости и кровожадности, явно не относятся) является то, что убийством Александра Второго народовольцы будто бы сорвали подписание конституции, якобы приготовленной Лорис-Меликовым, конституции, которую царь собирался подписать на днях. «Конституция» Лорис-Меликова стала сейчас господствующим мифом. Что же представляла она на самом деле?

 

Правый меньшевик Левицкий-Цедербаум, в своей изданной в 1920-е годы книге по истории «Народной воли» давал этой «конституции» следующую исчерпывающую характеристику:

 

« «Куцая», как ее прозвали современники, «конституция» Лорис-Меликова шла гораздо менее далеко, чем представленные ранее правительству проекты ограниченного народного представительства, выработанные бывшим министром Валуевым и великим князем Константином Константиновичем, и отвергнутые царем. Она создавала лишь совещательный орган, в котором представители «общества» в лице цензовых органов самоуправления, т.е. представители верхушки имущих классов, как мухи в молоке тонули среди чиновников и назначаемых царем лиц. Эта «конституция» не имела ничего общего не только с требованиями Исполнительного комитета, но и с более умеренными пожеланиями либеральных земцев…Бомбы Исполнительного Комитета избавили Россию от этой жалкой пародии на народное представительство» (14, с.165).

 

Отношение Лорис-Меликова к перспективам введения конституции и парламентаризма в России лучше всего характеризуется его собственными словами:

 

«Чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к условиям нашей жизни, тем больше мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России… (11, с. 56)

 

…Для России немыслима никакая организация народного представительства в формах, заимствованных с Запада; формы эти не только чужды русскому народу, но даже могли бы поколебать все основные его политические мировоззрения и внести в них полную смуту, последствия коей трудно предвидеть» (20, с.13).

 

Такие жуткие последствия, по мнению Лорис-Меликова, должно было иметь ничто иное, как введение в России парламентаризма, в намерении ввести который Лорис-Меликова облыжно обвиняют неразборчивые поклонники.

 

Бывший царский министр Милютин был намного умнее прошлых и будущих либералов, поэтому верно понял замысел Лорис-Меликова:

 

«Не о конституции тут у нас идет речь. Нет ее и тени. Предлагается устроить на правильных основаниях только то, что было и прежде, т.е. приглашение людей практических для обсуждения законодательных проектов» (20, с. 14).

 

Вы поняли, господа либералы? Царь приглашает людей практических (причем львиную долю их он отбирает по собственному произволу), спрашивает их совета, а затем поступает так, как его душе угодно. Причем здесь конституция и причем здесь народоправство?

 

Кроме всего прочего, либеральные историки не задумываются над одним маленьким обстоятельством. А почему Лорис-Меликов вообще вздумал сочинять какие-то проекты и почему царь был готов их подписать? Не потому ли, что правящая верхушка вообще и Александр Романов как самое заинтересованное лицо в особенности были до животного ужаса напуганы народовольческим террором? (По некоторым свидетельствам, Александр Второй был не прочь отречься от престола и, предоставив своему сыну расхлебывать кашу, уехать в Ниццу доживать вместе с молодой женой свою старость).

 

Русские либералы были политическими паразитами. Они хотели, сложа руки и ничего не делая, дожидаться, когда борьба правительства и революционеров кончится тем, что победившая сторона реализует программу либералов. О том, что за свои цели, не совпадающие ни с целями правительства, ни с целями революционеров, нужно бороться самим, о том, что борьбу за либеральную конституцию должны вести ее убежденные приверженцы, а не социалисты-революционеры, русские либералы предпочитали не задумываться.

 

В первые дни после цареубийства правительство колебалось, не зная, чего ждать и что делать. Если бы либералы организовали в это время энергичный натиск на правительство, им удалось бы добиться подписания новым царем лорис-меликовского проекта (Лорис-Меликов был уволен в отставку только 29 апреля), а скорее всего удалось бы добиться и более крупных уступок от правительства в свою пользу. Вместо этого насмерть перепуганная либеральная пресса заняла в отношении правительства еще более холопскую позицию, чем пресса реакционная, которой не нужно было лишний раз доказывать свою благонадежность. По верной характеристики историка 1920-х годов М.В. Нарбекова, либерализм «поддержал правительство в его борьбе с партией «Народная воля», с единственной реальной силой, бывшей в стране, и не представляя сам никакой силы, предал то самое дело свободы, о котором робко заикался. Нигде не прозвучало ни одного смелого голоса, достойного убежденного человека. Самые смелые умели только прилично молчать. Не раздалось такого голоса и ни на одном общественном собрании. Граждане были только среди революционеров. Либерализм выявил в эту историческую минуту только рабов, да, в лучшем случае, скорбно молчащих зрителей» (20, с. 52).

 

Единственным из либералов, кто отважился на смелый гражданский поступок, был только философ В.С. Соловьев, в публичной речи предложивший новому царю помиловать первомартовцев, но Соловьев действовал по морально-религиозным, а не по политическим соображениям…

 

Польский революционер Феликс Кон, начинавший революционную борьбу в союзной «Народной воле» Польской социально-революционной партии «Пролетариат», а затем ставший марксистом, в своей работе «История революционного движения в России», дает следующую любопытную оценку воздействия на реформистские меры правительства сперва борьбы «Народной воли», а затем ее поражения и гибели:

 

«В конце царствования Александра Второго правительство вынуждено было отменить акциз на соль, сократить размеры выкупных платежей за землю, отменить подушные подати, положить начало фабричному законодательству, устранить возбуждавшего всеобщую ненависть своим ретроградством министра просвещения графа Дм. Толстого, прекратить, хотя бы на бумаге, существование пресловутого Третьего отделения, замененного впоследствии не менее знаменитой «охранкой», наконец, предоставить некоторые льготы столичной прессе. Но когда обнаружилось, что у «Народной воли» нет опоры ни в каком классе, правительство Александра Третьего сделало соответствующие выводы: оно основывает дворянский банк, наделяет дворянство всевозможными благами, издает законы, направленные против рабочих, суживает и без того весьма ограниченную свободу прессы…, вводит институт «земских начальников», ограничивает городское самоуправление и т.д., и т.п.» (12, сс. 152 – 153).

 

Готовность правительства идти на реформы была прямо пропорциональна силе натиска революционного движения, прямо пропорциональна энергии и бескомпромиссности революционной борьбы, прямо пропорциональна реальности угрозы революции, для предотвращения которой и задумывались, а отчасти и проводились все эти реформы. Лишь после того, как революционное движение было разгромлено в прямой физической борьбе, лишь после того, как выяснилось, что деятельность народовольцев представляла собою лишь жертвенную битву авангарда трудящейся массы, не пользующегося активной поддержкой этой массы, вследствие чего победа народной революции была невозможна и что в то же время русские либералы настолько трусливы и импотентны, что не могут и не хотят использовать выгодную для них ситуацию, созданную жертвенной борьбой революционеров, и, организовав энергичное давление на правительство, принудить его к уступкам, выгодным для самих либералов, лишь после всего этого правительство перешло в контрнаступление и стало проводить политику реакции, политику «контрреформ». Реакция была результатом не борьбы революционеров, но поражения этой борьбы.

 

Означает ли это, что революционеры не должны были бороться? Кто борется, тот может проиграть, но даже его поражение не пройдет бесследно для будущего его дела; но кто не борется, тот уже проиграл, и дело его не победит никогда и ни в коем случае – деятельность русских революционеров и бездеятельность русских либералов доказали это весьма ярко… 

 

Что думали в народе о цареубийстве? Сам факт, что помазанник божий смертен, как и все люди, не мог не взбудоражить народную мысль. Кто и за что убил царя – мнения ходили разные.

 

По одному из них, царя убили помещики за то, что он дал крестьянам волю. Ясное дело, что безнаказанным для помещиков это не должно было пройти, и всякий православный христианин должен был действовать по принципу «бей помещиков – они царя убили!». Под влиянием таких настроений, на ярмарках в Весьегонске и в селе Молохово Тверской губернии произошло избиение всех, одетых в господское платье (см. 18, с.37).

 

Но были и образцы совершенно другой реакции крестьян на цареубийство, доказывающие, что представления о всеобщем крестьянском монархизме являются крайне преувеличенными и что народническая пропаганда в крестьянстве не прошла бесследно. В селе Малое Маресево Пензенской губернии крестьянин С.Ф. Раскин сказал односельчанам: «Государя убили за то, что дал повадку господам и отобрал землю от крестьян. Такая ему и дорога, за что следует покойному провалиться в тартарары». Крестьянин села Атемар той же губернии Т.П. Казаков пошел еще дальше. Колокольным звоном он собрал односельчан и произнес перед ними речь: «Новость пришла – бояр, купцов и богатых мужиков перевешать, а земли их разделить по крестьянам… Во время погребения императора Александра Николаевича будет убит государь Александр Александрович». Свою речь Казаков закончил призывом: «Земля и воля» ( 9, т.1, сс. 216 – 217). Пример атемарского мужика Казакова доказывает, что жертвы народовольцев были не напрасны, что действия революционеров-народников пробудили политическую мысль в крестьянстве.

 

О том, как Первое марта пробуждало политическую мысль среди самой зеленой молодежи, можно судить по воспоминаниям Мартова:

 

«Если попытаться в хаосе детских впечатлений выделить те, которые наиболее глубоко запали в душу и должны были сыграть свою роль в деле образования политического характера, то два крупных явления, сохраненных моей памятью, я должен буду назвать на первом месте: цареубийство и еврейский погром…

 

Рассказы об убийстве царя, о бомбах, подкопе, о «нигилистах», пойманных и повешенных, глубоко затронули детское воображение. Я вслушивался во все то, что взрослые говорили по поводу 1-го марта, и старался детским умишком осмыслить то, что мне удавалось схватить. И образы людей, убивших «доброго царя-освободителя», приобретали какие-то заманчиво-загадочные очертания. Особенно два из них. С благочестивым ужасом и полусочувственным любопытством и в господской половине квартиры, и на кухне говорили о женщине с бомбой, о Софье Перовской, которую новый царь не хотел помиловать, несмотря на то, что женщин не принято было вешать. Почему –то, рядом с ней, я запомнил Кибальчича, о котором говорили как о гениальном изобретателе, придумавшем «воздушный корабль». И в то время, как на кухне говорили еще о «дворянах» – цареубийцах, в гостиной я слышал о безумцах, мечтавших бомбами завоевать свободу.

 

В детской душе была сделана маленькая зарубка: под покровом новых впечатлений продолжала тлеть загадка необыкновенных, смелых людей, поднявших руку на самое высокое и святое во имя «свободы»» (16, сс.23 – 24).

 

Народовольцы не могли победить. Но победа, которую на короткое время достигнут пролетарии России в 1917г., была бы невозможна без жертвенной гибели «Народной воли». Перовская любила говорить: «Мы начали великое дело, быть может, несколько поколений на нем костьми ляжет, но что должно быть сделано, то будет сделано, и неважно, увидим мы результат или не увидим». Чтобы армия труда могла победить, авангарду ее приходится гибнуть…

 

 

 

Был ли возможен «другой путь»?

 

Могли ли народовольцы победить, если бы избрали другую тактику? Это вопрос очень важный и требующий особого разбора.

 

Советский публицист Эрнст Генри в своем очерке о «Народной воле» писал:

 

«Теперь, задним числом, мы знаем, что надо было делать Желябову и Перовской. Надо было собирать силы и готовиться, но не к террористической игре ва-банк. Надо было занимать позиции и формировать кадры. Набравшись терпения, надо было по всей стране организовывать преданных революционеров, отбирать опытных, уверенных руководителей и не бросать их преждевременно в неравный бой. Но прежде всего надо было налаживать, расширять связь с тем новым классом в стране, которому суждено было стать подлинной движущей силой революции: с рабочим классом…

 

Надо было сближаться с рабочими повсюду, где уже существовала или возникала промышленность, в первую очередь в столице, крепить контакты со студенчеством. Надо было терпеливо изучать уже проникавшую в Россию марксистскую литературу, вести политику на основе научного анализа, создавать настоящую политическую партию, возглавляемую профессиональными революционерами; готовить ее к тому кже приближавшемуся моменту, когда царский режим, ринувшись в очередную военную авантюру, должен был сам помочь в создании острой революционной ситуации» (5, сс. 139 – 140).

 

Собственно, всем этим и пыталась заниматься «Народная воля» после 1-го марта и до окончательного разгрома партии в 1884-1885гг. На организацию нового цареубийства не хватало уже ни сил, ни воли, террористическая работа партии была практически свернута (убийство прославившегося своим садизмом одесского прокурора Стрельникова организовал по собственной инициативе Степан Халтурин, а убийство жандармского полковника Судейкина, сорвавшее грандиозные махинаторские замыслы этого последнего, было неизбежным последствием сложившейся ситуации. Группа Шевырева, Ульянова и Осипанова, пытавшаяся в 1887г. осуществить новое цареубийство, никакой организационной преемственности с «Народной волей» не имела). Вся работа «Народной воли» после Первого марта и до разгрома партии – это пропагандистская работа студенческих, рабочих и офицерских (до их выдачи предателем Дегаевым) кружков. Непосредственных результатов от этой работы оказалось не больше, чем от охоты на царя.

 

Предложения Эрнста Генри, как и вся мудрость задним числом, очень хорошо выглядят на бумаге, но забывают про овраги, присущие реальной действительности. Из этих оврагов можно указать два. 

 

Во-первых, революционная подпольная партия неизбежно является объектом репрессий со стороны правительства – независимо от того, ведет ли она вооруженную борьбу или не ведет. Революционер-подпольщик может продержаться несколько месяцев, при большом везении пару-тройку лет, потом его ждет тюрьма или эмиграция. «Очередная военная авантюра», в которую ввязалось царское правительство, произошла только в 1904г., до этого момента революционная подпольная организация, какую бы тактику она ни применяла, неизбежно была бы разгромлена. Был возможен вариант перенесения ее руководства за границу, но лидеры «Народной воли» обладали несколько другой моралью, чем лидеры будущей РСДРП. Перовская сказала за несколько дней до ареста и меньше чем за месяц до казни «Я предпочитаю быть повешенной в России, чем бежать с поля боя за границу». Из членов Исполнительного комитета эмигрировали только ставший затем ренегатом Лев Тихомиров и Мария Ошанина, которую испытываемые жуткие головные боли сделали совершенно неспособной к подпольной работе.

 

Второй важный момент, о котором забывает Эрнст Генри – революционная подпольная организация – это организация борьбы, а не подготовки к подготовке. Если нет борьбы, отпадает надобность в таковой организации, достаточно действующих на свой страх и риск неформальных пропагандистских групп. Психологически и политически невозможно создавать офицерские кружки без ориентации на действие – действие не через четверть века, а в обозримом будущем.

 

Будущего биохимика и члена АН СССР, а тогда революционера-подпольщика А.Н. Баха в январе 1885г., после ареста Лопатина и последовавшего окончательного разгрома «Народной воли», осенила следующая мысль: революции в России не будет. Не будет не вообще, вообще она неизбежна (что и подтвердилось через 20 лет), а не будет той революции, для подготовки которой существовала «Народная воля». Момент революционного кризиса прошел, непосредственная схватка с самодержавием невозможна. Новый революционный кризис наступит в другое время и делать революцию будут, наверное, другие люди. А если так, то нет необходимости в структуре, координирующей действия разных групп революционной армии – такая структура только увеличивает катастрофичность провалов от ударов врага (как уже было сказано, при аресте Лопатина у него была захвачена его записная книжка с огромным количеством адресов, которые он не мог удерживать в памяти, книжка, которую он, будучи схвачен полицией на улице, не успел уничтожить. Это и стало последним страшным ударом по партии). То, что можно делать в затяжной подготовительный период, т.е. пропагандистскую работу, могут делать отдельные люди и группы, координация действий которых, во-первых, не нужна, а во-вторых, вредна с точки зрения вероятности провалов.

 

Бах вступил в партию осенью 1881г. и продержался на боевом посту три с лишним чрезвычайно тяжелых года – до того, как стало понятно, что бой окончательно проигран. Ему на самом деле не в чем было морально упрекать себя. И в его рассуждениях не было логического изъяна.

 

Практический вывод из этих рассуждений был тот, что он эмигрировал за границу и занялся своей любимой биохимией, отойдя от революционного движения (в начале 20 веке работал в ПСР, хотя был единственным в ней человеком, который принципиально отрицал тактику террора).

 

В рассуждениях Ульянова, Осипанова и их товарищей, через два года предпринявших отчаянную попытку переиграть уже проигранную битву и погибших в этой попытке, логический изъян, наверное, был. Но если у кого-то сжались кулаки после их гибели и кто-то решил, что не сможет никогда больше жить спокойно, если не отомстит за их гибель, значит, погибли они не напрасно. История революций делается и мудростью, и безумием, в мудрости отступления (не бегства!), когда не остается ничего другого, есть свой героизм, а героическое безумие – это тоже мудрость, мудрость отстаивания своего человеческого достоинства, несмотря на все превратности истории.

 

Вот что пишет Эрнст Генри о причинах того, почему, на его взгляд, Исполнительный комитет не предпринял попытку восстания после 1-го марта:

 

«Исполнительный комитет вообще не планировал восстания в Петербурге и поэтому не выделил на это кадров. Он не считал восстание своей непосредственной целью или хотя бы задачей №2, и это было не случайно. У него был другой план.

 

Не надо недооценивать революционеров такого калибра, как Желябов. Он был не только практиком – боевиком, но и революционным стратегом. Не подлежит никакому сомнению, что план Желябова предусматривал не просто один-единственный акт против Александра Второго, а ряд таких устрашающих правительство мер. Известно, что в Исполнительном комитете он выступал за «непрерывность действий», т.е. за систематический террор против трона. Он считал, что такой террор царское правительство долго выдержать не сможет. После устранения Александра Второго намечалось покушение на его преемника; на этом особенно настаивали Перовская и Фигнер.

 

Авторы этой стратегии устрашения, очевидно, рассчитывали на то, что доведенный до отчаяния, впавший в панику противник просто сам капитулирует и ждать народного восстания не придется…» (5, с.136).

 

Эрнст Генри был все-таки не историком «Народной воли», а журналистом-международником, блестящим публицистом и умным аналитиком межимпериалистических противоречий. Не будучи историком, он приписал линию Морозова – террором довести правительство до уступок – всему Исполнительному комитету, подавляющее большинство которого (Михайлов, Желябов, Перовская, Фигнер и т.д.) этой линии как раз не разделяло и ориентировалось на народное восстание, независимо от того, послужит ли началом к этому восстанию убийство царя, выступление рабочих дружин и возглавляемых революционными офицерами воинских частей или что-то еще.

 

Трагизм деятельности Исполнительного комитета состоял как раз в разрыве между планировавшейся стратегией и реально осуществляемой тактикой. Стратегия была именно на народное восстание – и нельзя сказать, что совсем ничего не делалось для его подготовки. Однако все больше и больше деятельность Исполкома сводилась к охоте за царем, превращавшейся в самоцель. Образовался зазор между приоритетной деятельностью Исполкома и работой рабочих, студенческих и пр. организаций партии. В итоге у «Народной воли» вовсе не оказалось плана действий после цареубийства. Цареубийство стало из средства самоцелью, долгом перед мертвыми товарищами и перед собственной совестью, долгом, который нужно исполнить во что бы то ни стало, а там будь, что будет.

 

Террор засасывал. Михайлов и Желябов понимали это и настаивали (особенно Михайлов) на расширении работы в других областях, однако события шли независимо от их воли.

 

Герои революционного террора – Валерьян Осинский, Соломон Виттенберг, Александр Квятковский, Андрей Пресняков, Андрей Желябов, Софья Перовская, Александр Михайлов, Степан Халтурин или погибшие совсем молодыми Николай Желваков (именно он в марте 1882г. застрелит одесского прокурора Стрельникова, за что и будет казнен вместе с Халтуриным) и Александр Ульянов были людьми чрезвычайно крупными и неимоверно привлекательными, чище и благороднее которых мало кого можно найти в мировой истории. Они успели сделать лишь малую долю того, что могли бы сделать. Можно досадовать, что такие люди погибли, охотясь на какого-то жалко-отвратительного царя или еще более мерзких, чем царь, типов.

 

Они не могли не погибнуть – именно потому, что они были такими, какими были, они не могли смотреть с точки зрения вечности и считать себя каким-то капиталом, подлежащим сбережению. Они делали то, что считали должным делать, а уж какая будет их личная участь и успеют ли они сделать все, что сделать способны, это было для них вопросом десятым.

 

Террористическая тактика для революционной партии – это тактика самосожжения. Через четверть века это подтвердит опыт эсеров, максималистов и анархистов, лучшие революционеры этих течений погибнут в революционном терроре эпохи Первой русской революции, и этих революционеров будет очень не хватать в 1917г.

 

Какие варианты действий были на самом деле у «Народной воли» – кроме подготовки к подготовке и охоты за царем?

 

Может казаться, что некая развилка была осенью 1880г., когда под влиянием вызванного неурожаем и голодом глухого брожения в деревне Желябов на собрании Исполкома предложил свернуть охоту на царя и попытаться поднять крестьянское восстание в Поволжье. Предложение Желябова встретило робкую поддержку Перовской, но было отвергнуто всеми остальными.

 

Зная, как все кончилось, часто испытываешь искушение переиграть историю и помечтать, что было бы, если бы было сделано не так, как произошло на самом деле. Однако на самом деле поступки героев прошлых времен, кажущиеся иногда нам ошибочными, мотивировались вполне реальными причинами. Мы знаем то, что не могли знать деятели прошлого, но не чувствуем или забываем то, что чувствовали и помнили они.

 

Все члены Исполкома «Народной воли» прошли через хождение в народ и поселения в крестьянстве, поэтому предложение Желябова напомнило им их собственные иллюзии 7-летней давности о том, что достаточно появиться в деревне нескольким незнакомым для крестьян людям и бросить там клич, как крестьяне восстанут все, как один. От таких иллюзий они были теперь свободны и понимали, что практическая реализация идеи Желябова невозможна, что, при всех ораторских талантах Желябова и при всем знании крестьянства с его стороны крестьянское восстание не поднимет ни один Желябов, ни весь Исполнительный комитет – тем более, что работа в крестьянстве была заброшена и связи порастеряны. 

 

По-настоящему не испробованным революционерами-народниками 1870-1880-х годов оказался один путь, хотя сторонники его имелись. Это был путь работы в массах, сопровождающейся аграрным и фабричным террором, террором против помещиков и капиталистов. За такой путь выступал отколовшийся в 1880г. от «Черного передела» Южнорусский рабочий союз во главе с Елизаветой Ковальской и Николаем Щедриным, а затем – рабочая группа «Народной воли» во главе с Флеровым и Бадаевым и созданная в результате ее объединения со студенческой организацией Петра Якубовича т.н. «Молодая партия «Народной воли»». Южнорусский рабочий союз, однако, был очень быстро разгромлен полицией, а «Молодая партия «Народной воли»» возникла слишком поздно, когда львиная доля сил должна была идти не на поиски новых путей, а на спасение того, что можно было спасти.

 

Следует также указать, что тактику экономического террора применяла в то время возглавлявшаяся Людвиком Варынским и Станиславом Куницким Польская социально-революционная партия «Пролетариат» – замечательная революционно-пролетарская интернационалистская организация, отрицавшая лозунг борьбы за независимость Польши и в полемике с немецкими социал-демократами доказывавшая, что польским пролетариям нужно бороться не за польскую буржуазную государственность, а за мировую социалистическую революцию…

 

Если «Народная воля» не пошла и даже не попыталась пойти по подобному пути (единственный случай экономического террора в деятельности «Народной воли»– это поджог рабочими-народовольцами по собственной инициативе фабрики в Петербурге в 1881г.), то, кроме либерального уклона, бесспорно, присущего части народовольцев (тому же Желябову, например), причиной этого могло служить еще одно обстоятельство. Для пропаганды в массах убийство царя имело намного большее значение, чем убийства какого-то помещика или фабриканта, каковые, скорее всего, остались бы неизвестными основной части народа – тогда как убийство царя заставило задуматься самые темные и невежественные слои крестьян и рабочих.

 

Достигла ли бы «Народная воля» путем аграрного и фабричного террора чего-то большего, чем она достигла, или так же бы погибла в нем, как погибла в терроре политическом, большой вопрос. Вероятнее последнее. Объективную неготовность революции не могла бы изменить никакая самая правильная тактика. По крайней мере, идя по такому пути, «Народная воля» была бы федерацией местных групп и не достигла бы разрыва между руководством организации, занятым прежде всего подготовкой цареубийства, и низовыми организациями, погруженными местными делами и передоверяющими стратегическую инициативу руководству партии. О пагубных последствиях такого разрыва хорошо написала советский историк В.А. Твардовская:

 

«Культ террора порождал культ «героев» – его исполнителей, приучая остальных к роли толпы, пассивных зрителей. Рядовые участники движения, члены местных групп и кружков все больше привыкали видеть в ИК не столько руководящий центр, сколько именно исполнителя всех революционных акций. В ИК обращались уже не только за инструкцией и советом, но и с просьбами взять на себя то или иное дело (например, устранение местного шпиона или вредного администратора» (32, с.139).

 

К чему привела такая централизация, причем привела именно в решающие первые дни марта 1881г., можно видеть из воспоминаний рабочего-народовольца В.С. Панкратова:

 

«Проходил день, другой, кружок рабочих-народовольцев был озабочен тем, что же ему делать? Первые дни после первого марта почему-то из руководителей - нелегальных никто не являлся. Прокламация, выпущенная Исполнительным комитетом «Народной воли», была получена рабочими группами только на третий день. И из нее нельзя было заключить, что же должны делать рабочие революционные кружки. Некоторые ожидали, что будет призыв к забастовкам и демонстрациям рабочих, чтобы поддержать требования партии «Народной воли». Особенно такое настроение наблюдалось в революционных кружках старого Арсенала, на заводе Голубева, за Невской заставой и на Патронном заводе. Здесь некоторое время рабочие упорно ждали призыва. Они чувствовали, что им надо как-то отозваться на такое большое событие. Но, по привычке ждать распоряжения или указания сверху, сами они ничего не предпринимали, ни в чем не проявляли инициативы» (18, с.37). 

 

Если революционеры-нелегалы не появлялись в первые дни после цареубийства в рабочих кружках, и если «Народная воля» в эти решающие дни не предприняла никаких решительных действий, то на это были свои причины.

 

Цареубийство свершилось слишком поздно, когда значительная часть руководящего ядра «Народной воли» выбыла из строя, когда уже были казнены Квятковский и Пресняков и были арестованы Михайлов, Желябов, Колодкевич, Баранников и т.д. Следом за цареубийством из-за предательства Рысакова последовала новая волна арестов, жертвами которых оказались Перовская, Кибальчич, Фроленко, Исаев. Если у «Народной воли» не было заранее подготовленного плана действий в случае успеха покушения на царя, то не оставалось уже сил и воли, чтобы сымпровизировать этот план на ходу, тем более что неустойчивое состояние власти длилось очень недолго.

 

По впечатлениям одного знакомого народовольца И.И. Попова, «если бы у революционеров вечером первого марта были небольшие организованные группы рабочих, и их вывели бы на улицу, то результаты могли бы получиться самые неожиданные». Когда Попов пересказал эту мысль Петру Теллалову, руководителю московской парторганизации «Народной воли», тот ответил: «Очень вероятно, что это справедливо. К сожалению, мы это не могли сделать» (см. 24, с.103).

 

К числу самых трагических эпизодов истории «Народной воли» может быть отнесен разговор Перовской с рабочими – кружковцами в первые дни после убийства царя. Рабочие-народовольцы сказали Перовской «Теперь веди нас куда хочешь». И получили ответ: «И куда же я вас, родненькие, поведу?».

 

Для Перовской цареубийство было в первую очередь моральным долгом, доведением до конца начатого дела и отмщением за погибших товарищей. О стратегической перспективе – что делать в новой ситуации, которая очень короткое время была неопределенной и открывающей всякие возможности, речь не шла. Смогли ли бы сделать что-либо на месте Перовской Михайлов или Желябов, вопрос дискуссионный.

 

Вряд ли имеет право упрекать Перовскую кто-либо, кто не был на ее месте. Она сделала то, что считала своим долгом, на большее не оставалось сил – не столько личных сил, хотя и их тоже, а сил организации. Последние ее 9 дней на свободе, от 1 до 10 марта, были как в чаду, провал следовал за провалом. 3 марта полиция нагрянула на выданную Рысаковым подпольную квартиру на Тележной, где была арестована Геся Гельфман и застрелился Николай Саблин. Вечером того же дня был арестован пришедший на эту квартиру рабочий-боевик Тимофей Михайлов (однофамилец Александра Дмитриевича Михайлова).

 

Желябов, первая и единственная любовь Перовской, узнав о цареубийстве, потребовал, чтобы и его судили вместе с Рысаковым, как организатора покушения. Желябов хотел дать на суде от имени партии свой последний бой самодержавию. Перовская, прочитав об этом в газете, побледнела, но спокойно сказала: «Так надо. Рысаков (то, что он стал предателем, еще не было известно) не сможет на суде объяснить действия партии». Да, не случайно современный обыватель считает их чудовищами, любовь таких людей современному обывателю не понять.

 

Впрочем, при всем при том лихорадочные усилия последних дней пребывания Перовской на воле были направлены на организацию освобождения Желябова. Личное, политическое – что важнее, и где грань? Для полноты картины следует добавить, что ночевать Перовской в эти дни было негде, ввиду провала ее прошлой квартиры, и отсутствия времени и сил на поиски новой, и что отказы перепуганных сочувствующих либералов довели ее до того, что она спросила у своей подруги Веры Фигнер, можно ли заночевать в ее квартире, т.к. «если меня арестуют у тебя, то тебя повесят тоже». Пораженная вопросом, Фигнер ответила, что она, если на квартиру придет полиция, в любом случае станет стрелять.

 

Если и можно обвинять народовольцев, так это не за то, что ослабленное арестами и еле удерживающееся под непосильной ношей ядро организации было неспособно предпринять решительные действия в первые дни марта 1881г., а за то, что централистский тип организации неизбежно вел к тому, что рабочие, студенческие и т.д. организации партии привыкли перелагать инициативную роль на Исполнительный комитет и оказались неспособными в решительный момент к собственной инициативе. Также можно обвинять народовольцев и в том, что водоворот террора сделал для них цареубийство не средством борьбы, не сигналом к началу восстания, а самоцелью.

 

Не следует преувеличивать централизованный характер «Народной воли». Офицерские, рабочие и студенческие кружки обладали значительной автономией, и именно усилиями студенческих и рабочих организаций партии она была восстановлена после гибели Исполнительного комитета в 1881-1882гг. и смогла продержаться еще 2 года. Однако существовал разрыв между деятельностью местных организаций, занимавшихся пропагандой и агитацией, и деятельностью Исполнительного комитета, все более ограничивавшейся охотой за царем. Стратегию и тактику партии между тем определял Исполнительный комитет, а местные организации оказались лишены собственной политической инициативы.

 

Есть воспоминания революционера – народника Дебагория – Мокриевича. Он был сперва бунтарем – бакунистом, затем сотрудничал с южнороссийскими террористическими кружками, хотя и не разделял их тактику политического террора. На процессе, после которого были казнены Осинский, Брандтнер и Свириденко, Дебагорий – Мокриевич был приговорен к 14 годам каторжных работ, однако по дороге на каторгу сумел бежать. Проработав в глухих углах Сибири полтора года батраком, пока полиция о нем не забыла, Дебагорий – Мокриевич поздней осенью 1880г. появился в Москве. Он был поражен изменениями, произошедшими в революционной среде со времени своего ареста, хотя с тех пор прошло меньше двух лет. В южнорусских бунтарских кружках не было генеральства, деления на тех, кто отдает приказы и кто их исполняет, и уж тем более деления на тех, кто борется, и тех, кто, стоя в стороне, аплодирует. Инициаторы предложения являлись и его исполнителями. Валерьян Осинский пользовался бесспорным уважением и авторитетом, но не более того.

 

В московской революционной среде конца 1880г. многое стало уже совершенно по-другому. Кружковый актив привык к тому, что инициатива действий исходит от руководства организации (московскую организацию «Народной воли» возглавляли в то время Петр Теллалов и Мария Ошанина), сами же кружковцы должны поддерживать эту инициативу, занимаясь заодно какими-то локальными делами.

 

Дебагорий-Мокриевич как убежденный бакунист и противник всякого генеральства, не примкнул к «Народной воле», а обратил свои взоры на «Черный передел». Тут его ждало еще горшее разочарование.

 

В Москве, в отличие от Петербурга, среди радикального студенчества было много чернопередельцев, что объясняется отчасти тем, что центром студенческого радикализма в Москве традиционно была Петровско-Разумовская сельскохозяйственная академия. Московские студенты – чернопередельцы были очень странными людьми. Они много говорили о необходимости работы в крестьянстве, но ничего не делали в этом направлении. В воспоминаниях Дебагория-Мокриевича есть колоритный эпизод, как приехавший в Москву Желябов пришел на дискуссию с 50 студентами –чернопередельцами и сказал им, что готов доказать, что работать в крестьянстве сейчас невозможно, но сперва хотел бы узнать, сколько из присутствующих товарищей вели пропаганду среди крестьян. Из 50 человек не поднял руку никто. Тогда Желябов сказал, что с болтунами ему говорить не о чем, и хлопнул дверью.

 

Студентов - чернопередельцев заботило, впрочем, другое обстоятельство. Из крупных революционных деятелей большая часть примкнула к «Народной воле», те же, кто примкнул к «Черному переделу», к этому моменту либо эмигрировали (Плеханов, Засулич, Стефанович), либо уже были арестованы (М.Р. Попов, Аптекман). Иначе говоря, у «Черного передела» не было своих революционных генералов, и именно поэтому они возлагали большие надежды на результаты присоединения к своей организации такого испытанного революционера, как Дебагорий-Мокриевич.

 

Сам он, однако, не мог и не хотел быть генералом, в силу воспитанного бакунизмом здорового недоверия к генеральству и, убедившись, что с московскими чернопередельцами никакой работы в крестьянстве вести невозможно, должен был эмигрировать.

 

Оппозиция Морозова и Любатович, при всем оппортунизме своей политической стратегии чистого терроризма, была права, когда предупреждала, какие опасные последствия будет иметь замена в революционной организации принципа товарищества на принцип чиновничества. Более всего такие последствия проявились в поздний период «Народной воли», когда герои Исполнительного комитета уже выбыли из строя, и оказалось достаточным, чтобы сломался после ареста один член нового руководящего ядра, Дегаев, как была разгромлена вся офицерская организация партии, куда входило 200 человек.

 

Более того. Когда Дегаев, мучимый то ли угрызениями совести, то ли страхом за последствия, признался в своем предательстве последним членам Исполкома, находящимся в эмиграции Ошаниной и Тихомирову, те не сказали, исходя из своих соображений, о его предательстве не только всей партии, но даже Герману Лопатину, принявшему предложение Ошаниной и Тихомирова поехать в Россию для реорганизации работы партии. Устанавливать факт предательства Дегаева и доводить до конца историю с ним и его полицейским патроном Судейкиным Лопатину пришлось самому.

 

История с Дегаевым – это ядовитые цветочки, ядовитые ягоды достались преемнице «Народной воли» - Партии социалистов-революционеров, Боевую организацию которой возглавлял провокатор Азеф. В гиперцентрализованной революционной организации достаточно, чтобы ее руководящее ядро (или хотя бы несколько человек из этого ядра, человек такого калибра, как Михайлов и Желябов) было арестовано полицией или чтобы в это ядро проник хотя бы один полицейский провокатор, как все рушится.

 

При все при том единство действий необходимо во всякой серьезной революционной организации, и как совместить такое единство действий с инициативой активистов и групп – это реальная проблема, не решаемая абсолютными рецептами.

 

В заключение следует еще раз подчеркнуть очень важное негативное последствие гиперцентралистической деятельности «Народной воли», последствие тактики центрального террора, осуществляемого небольшой группой революционеров. Она приучала к пассивности не только рядовых членов и сторонников революционного движения, не входивших в Исполнительный Комитет (о чем говорится в приведенной цитате В.А. Твардовской), но и широкие народные массы, побуждая верить, что за собственное освобождение не нужно бороться собственной силой, и что если не сбылись надежды на избавленье с помощью царя, то их можно заменить надеждами на избавление с помощью героя или героев. Как пишет Ф. Кон, «после 1-го марта симпатии народа к революции, даже по отзывам самих народовольцев, были того же рода, что ранее симпатии к царю: «они [т.е. революционеры] добудут землю»» (12, сс. 142 – 143)… 

 

Роковой фатализм событий обусловил судьбу «Народной воли». Народовольцы, их тактика, их организационное построение – это не образцовый пример, подлежащий воспроизведению при всех и всяческих условиях. Из их примера нужно учиться и тому, что надо делать, и тому, чего делать не надо. Прошлые поколения революционеров не оставили нам готового ответа на все вопросы – думать и действовать придется самим, и нет никаких извечных законов исторического процесса, гарантирующих нам победу…

 

 

 

Суд и казнь.

 

Узнав о цареубийстве, Желябов 2-го марта потребовал, чтобы его судили вместе с Рысаковым:

 

«Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы; если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющей несправедливостью сохранять жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра Второго и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1-го марта…

 

Меня беспокоит опасение, что правительство поставит внешнюю законность выше внутренней справедливости, украся корону нового монарха трупом юного героя [то, что Рысаков вовсе не оказался героем, Желябов еще не знал] лишь по недостатку формальных улик против меня, ветерана революции. Я протестую против такого исхода всеми силами своей души и требую для себя справедливости. Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две» (17, с. 392).

 

Желябов хотел на суде дать последний бой самодержавию и выступить с изложением позиций партии. Это поняла Перовская, когда, побледнев, сказала «Он правильно сделал – процесс против одного Рысакова вышел бы слишком бледным».

 

3-го марта была разгромлена квартира на Тележной. Стало понятно, что Рысаков выдает. 10-го марта арестовали Перовскую, 17-го марта – Кибальчича. Кроме них, в марте-апреле 1881г. был арестован ряд других деятелей ИК, не привлеченных к процессу первомартовцев (предатель Рысаков их не знал, а правительству хотелось провести показательную расправу в кратчайший срок) – Фроленко, Исаев и т.д. Партия победила, убила царя, но победа «Народной воли» оказалась Пирровой победой, т.к. ради нее погибли лучшие силы партии. «Народная воля» утратила стратегическую инициативу, народовольцы не знали, что им теперь делать, и весь последующий период, вплоть до самого конца, партия только держала упорную оборону.

 

Наиболее известным из политических шагов «Народной воли» в первые дни после цареубийства оказалось написание письма новому царю, в котором выражалось требование введения демократических свобод, амнистии политзаключенным и созыва Учредительного собрания для определения будущего устройства России. Это письмо своей умеренностью приятно удивило зарубежных либералов (русские либералы молчали в тряпочку), однако являлось всего лишь хорошей миной при плохой игре – народовольцы чувствовали, что не в силах совершить революцию, и именно поэтому требовали от царя реформ. Если бы либералы осуществили энергичный натиск на самодержавие, сбылось бы предсказание чернопередельцев, что политический террор послужит лишь на пользу либеральной буржуазии, однако русские либералы органически были не способны к самостоятельной политической борьбе. По-хорошему, «Народная воля» должна была с самого начала готовить в случае удачного цареубийства немедленное восстание. В первые мартовские дни решительный удар рабочих дружин и флотских экипажей мог бы свергнуть царскую власть в Петербурге, после чего, разослав эмиссаров с призывами к крестьянам захватывать землю, а к рабочим – заводы, можно было надеяться развязать силы народной революции, революции, которую не остановили бы никакие временные поражения. Но подобного плана у народовольцев не было, за несколько недель до первого марта, подсчитав свои силы, они решили, что этих сил окажется недостаточно для восстания. Нужно было импровизировать, рисковать, но Перовская, 11 дней стоявшая во главе партии, была организатором, а не стратегом, и что смог бы сделать кто-то другой на ее месте, большой вопрос. Под постоянными арестами партия держала оборону, отступая шаг за шагом…

 

В 1881г. имели место ожесточенные споры между Степаном Халтуриным и Петром Теллаловым. Теллалов настаивал, что террор нужно свернуть и заняться созданием подпольной рабочей партии, а бывший противник индивидуального террора Халтурин доказывал, что любая подпольная организация рано или поздно громится репрессиями, поэтому если пропадать, то за дело, и следует продолжать вооруженную борьбу вплоть до гибели – или до победы.

 

После 1-го марта народовольцы фактически отказались от тактики террора, но не заменили ее никакой другой жизнеспособной тактикой, ушли в глухую самооборону, а это делало поражение их вопросом времени…

 

Суд над первомартовцами шел с 26 до 30 марта. Подсудимых было шестеро: Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов, Геся Гельфман и Николай Рысаков. Исход суда был очевиден заранее и никто из подсудимых (кроме несчастного Рысакова) в своей гибели не сомневался.

 

За несколько дней до суда Софья Перовская написала своей матери письмо:

 

«Дорогая моя, неоцененная мамуля! Меня все давит и мучает мысль, что с тобой. Дорогая моя, умоляю, успокойся, не мучь себя из-за меня, побереги себя ради всех окружающих тебя и ради меня также. Я о своей участи нисколько не горюю, совершенно спокойно встречаю ее, т. к. давно знала и ожидала, что рано или поздно, а так будет. И право же, милая моя мамуля, она вовсе не такая мрачная. Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения; поступать же против них я была не в состоянии; поэтому со спокойной совестью ожидаю все, предстоящее мне. И единственно, тяжелым гнетом лежит на мне, это твое горе, моя неоцененная; это одно меня терзает, и я не знаю, что бы я дала, чтобы облегчить его. Голубонька моя, мамочка, вспомни, что около тебя есть еще громадная семья, и малые, и большие, для которых для всех ты нужна, как великая своей нравственной силой. Я всегда от всей души сожалела, что не могу дойти до той нравственной высоты, на которой ты стоишь; но во всякие минуты колебаний твой образ всегда меня поддерживал. В своей глубокой привязанности к тебе я не стану уверять, т.к. ты знаешь, что с самого детства ты была всегда моею самой постоянной и высокой любовью. Беспокойство о тебе было для меня всегда самым большим горем. Я надеюсь, родная моя, что ты успокоишься, простишь хоть частью все то горе, что я тебе причиняю, и не станешь меня сильно бранить: твой упрек единственно для меня тягостный.

 

Мысленно крепко и крепко целую твои ручки и на коленях умоляю не сердиться на меня. Мой горячий привет всем родным. Вот и просьба к тебе есть, дорогая мамуля: купи мне воротничок и рукавчики с пуговками, потому запонок не позволяют носить, и воротничок поуже, а то нужно несколько для суда поправить свой костюм: тут он очень расстроился. До свидания же, моя дорогая, опять повторяю свою просьбу: не терзай и не мучай себя из-за меня; моя судьба вовсе не такая плачевная, и тебе из-за меня горевать не стоит» (31, т.1, сс. 425 – 426).

 

С речью на суде выступил Желябов. На самом деле, эта речь кое-где неприятно режет ухо («…мы – государственники, не анархисты…Мы признаем, что правительство всегда будет, что государственность неизбежно должна существовать, поскольку будут существовать общие интересы» (3, с.596)) и уступает по революционной последовательности речи Мышкина. Желябов сказал:

 

«Моя личная задача, цель мой жизни была служить общему благу. Долгое время я работал для этой цели путем мирными только затем был вынужден перейти к насилию. По своим убеждениям я оставил бы эту форму борьбы насильственной, если бы только явилась возможность борьбы мирной, т.е. мирной пропаганды своих идей, мирной пропаганды своих сторонников» (3, с.605).

 

То, что жить ему осталось несколько дней, Желябов прекрасно понимал, и интересовало его не это. От ориентации на одновременную политическую и экономическую революцию, присущей «Народной воле» допервомартовского периода, он предлагал перейти к теории этапов: сперва – завоевание политической свободы, и лишь потом – борьба за социализм. Послепервомартовский период «Народной воли» пронизан борьбой между подобной тактикой неотпугивания либералов, сторонниками которой были многие арестованные народовольцы (в т.ч. Михайлов, предлагавший из тюрьмы в 1882г. определить минимум целей, зато бороться за них с максимальной настойчивостью) и заговорщической тактикой, ориентацией на военный переворот и установление диктатуры партии, упорной сторонницей которой была Ошанина, на время подчинившая своему влиянию Тихомирова (Тихомиров отыгрался, когда вышел из-под этого влияния и стал монархистом - в своих воспоминаниях он изобразил Ошанину исчадием ада). Тактика Ошаниной была куда более революционной, чем поиски неосуществимого союза с либералами, однако эта революционность имела схоластический и утопический характер. Борьба двух тактик принимала иногда открытый характер – Ошанина и Тихомиров от имени партии дезавуируют конституционно- монархические речи некоторых подсудимых на процессе 17-ти. Новое слово пыталась сказать только «Молодая партия народной воли», но из этого ничего не вышло…

 

На процессе первомартовцев Перовская выступила только с краткой репликой:

 

«Много, очень много обвинений сыпалось на нас со стороны господина прокурора. Относительно фактической стороны обвинений я не буду ничего говорить, я все их подтвердила на дознании, но относительно обвинения меня и других в безнравственности, жестокости и пренебрежении к общественному мнению – относительно всех этих обвинений я позволю себе возразить и сошлюсь на то, что тот, кто знает нашу жизнь и условия, при которых нам приходилось действовать, не бросит в нас ни обвинения в жестокости, ни обвинения в безнравственности» (18, сс. 360 – 361).

 

Все подсудимые были приговорены к смертной казни. Казнь Геси Гельфман ввиду ее беременности была отложена до родов (вскоре после которых она умерла в тюрьме), прошения Рысакова и Тимофея Михайлова о помиловании удовлетворены не были.

 

В ожидании суда и казни Николай Кибальчич писал записку о принципах создания воздухоплавательного прибора. Судьи, жандармы и палачи исчезнут, человечество освободится и от земных тиранов, и от подвластности темным силам природы… Он мог стать гениальным ученым, этот техник «Народной воли»…

 

Ходили упорные слухи, что подсудимых пытали – после суда и до казни. Насколько это правда, неведомо, но, как писал Степняк – Кравчинский (31, т.1, с.424), даже на врагов, на царское правительство мы не будем возводить недоказанное обвинение. Факт тот, что когда мать Перовской попросила предоставить ей последнее свидание с дочерью, ей предложили прийти на него 3 апреля – и действительно, подойдя утром 3 апреля к тюрьме, она в последний раз увидела дочь – как раз когда ее вывозили из тюрьмы на виселицу.

 

Сочувствовавшая народовольцам курсистка Дмитриева, видевшая, как Желябова, Перовскую, Кибальчича и Тимофея Михайлова вместе с несчастным Рысаковым везли на эшафот, полвека спустя вспоминала:

 

«Они прошли мимо нас не как побежденные, а как триумфаторы – такой внутренней мощью, такой непоколебимой верой в правоту своего дела веяло от их спокойных лиц. И я ушла с ярким и определенным сознанием, что их смерть – только великий этап на пути великой русской революции, и что ни грохот солдатских барабанов, ни тяжелая пята реакции не заглушат и не остановят грядущие грозы и бури» (18,, с.360).

 

На Семеновский плац, где совершилась казнь, пришел в последний раз увидеть своих учителей и товарищей 20-летний народоволец Николай Желваков. Жить ему оставалось меньше года – 18 марта 1882г. он застрелит, за издевательства над заключенными, одесского прокурора Стрельникова и через 4 дня будет казнен вместе со Степаном Халтуриным.

 

Царское правительство пожинало то, что сеяло. Ответом на белый террор был красный террор. Все у большего числа людей сжимались кулаки, и все больше людей считало, что далее терпеть невозможно…

 

 

 

Эпилог.

 

Дальнейшая история «Народной воли» в сжатом виде уже пересказывалась в различных местах нашего очерка. Поэтому в завершении скажем еще о нескольких человеческих судьбах.

 

Мы уже упоминали лидеров студенческой организации «Народной воли» Льва Когана-Бернштейна и Папия Подбельского. Оба они были арестованы в апреле 1881г. и приговорены к ссылке. По освобождению из ссылки Коган-Бернштейн в 1885г. вместе с Оржихом, Богоразом и Гаусманом предпримет попытку восстановления партии – последнюю попытку из числа осуществленных людьми, связанными со старой «Народной волей». После нового ареста Коган-Бернштейн будет направлен в новую ссылку – на сей раз в Якутию, где в то время уже находился в ссылке Подбельский.

 

В зиму 1889г. местная полиция постановит отправить на конечные места ссылки находящихся в Якутске политических пешком. Гибели в тундре в якутские морозы, Подбельский, Гаусман, Коган-Бернштейн и их товарищи предпочли гибель в бою, с оружием в руках – и, забаррикадировавшись, оказали сопротивление пришедшим их высылать жандармам и солдатам. В бою погибнет Подбельский и еще несколько ссыльных, 3 человека – тяжело раненный Лев Коган-Бернштейн, Альберт Гаусман и Николай Зотов будут приговорены к смертной казни.

 

Перед смертью Гаусман напишет 6-летней дочери:

 

«На глазах смерти говорю тебе: лучше жить в нищете с чистой совестью, чем в богатстве и материальном довольстве, сознавая, что кривишь душой. Люби людей. Ненависть и злоба могут иметь за собой физическую, материальную силу, но у любви сила внутренняя, всепобеждающая. Человечество потому только и существовало, что в нем всегда преобладала любовь над ненавистью, а то оно давно бы угасло. Человек и в особенности человек нашего времени (благодаря унаследованной нервной организации) создан для любви, если можно так выразиться…» (4, с.149).

 

Коган-Бернштейн в своем предсмертном письме скажет:

 

«… я умру на том месте, где пристойно в наше время умирать честному человеку. Я умру с чистой совестью и с сознанием, что до конца оставался верен своему долгу и своим убеждениям, а может ли быть более лучшая, более счастливая смерть? Я умру там, где умирали с честью и славой мои лучшие друзья и учителя, память о которых я почитал более всего на свете, и это есть для меня лучшее нравственное удовлетворение, какое я мог только пожелать себе!» (4, с. 151).

 

В другом предсмертном письме Коган – Бернштейна, специально адресованном 3-летнему сыну Матвею, Коган – Бернштейн напишет, что когда мать расскажет тебе, «ты узнаешь, как трудно мне было вступить на тот путь борьбы, к которому призывает нас долг наш. Душа просила мягких слов, любви всечеловеческой – и во имя этой любви приходится и самому бороться, и других призывать к тяжелой, насильственной борьбе. Наша вера предсказывала нам благо страны, благо нашего бедного народа, но сами мы видели только горе, которое сеяли вокруг себя среди самых близких себе людей…» (4, с. 152).

 

Судьба сына Льва Когана-Бернштейна Матвея будет еще более трагичной, чем судьба его отца. Вот что напишет о нем в своих воспоминаниях Мартов, увидевший его впервые в Красноярске гимназистом:

 

«…Из всех этих визитов мне запомнилось посещение Натальи Осиповны Коган-Бернштейн, вернувшейся с каторги, вдовы Л.Н. Коган-Бернштейна, казненного по известному Якутскому делу 1889г. Подробности якутской трагедии, в свое время описанные в заграничной печати, еще были свежи в памяти, и мне как-то странно был видеть эту молодую еще женщину с седыми волосами, из объятий которого солдаты вырвали раненого в четырех местах мужа, чтобы нести его на кровати под виселицу [сам он не мог идти из-за ранений]. И больно сжималось сердце, когда я глядел на сына Н.О., гимназиста со смышленым лицом, и вспоминал то письмо казненного к этому Мите, которое в свое время мы читали и перечитывали в кружках, чтобы закалить себя в ненависти к убийцам.

 

Через 17 лет я встретил этого самого «Митю» видным провинциальным деятелем Партии социалистов-революционеров интернационалистского толка и позже, сидя вместе с ним на скамьях оппозиции в большевистском ЦИК, мог с удовлетворением констатировать, что сын энтузиастического народовольца стал хорошим и твердым в убеждениях революционером, более близким к марксистскому революционному социализму, чем, пожалуй, кто-либо вообще из членов ПСР.

 

А еще через полгода я – увы! – узнал, что этот революционер, со всей энергией боровшийся открыто в Самаре против политики своей партии в чехословацкий период, был расстрелян какой-то прифронтовой большевистской чрезвычайкой. Редкое из преступлений Гражданской войны так огорчило меня, как это убийство молодого Коган-Бернштейна. Какой драматург придумал бы такое продолжение якутской трагедии 1889г.!» (16, сс. 218 – 219).

 

Матвей Коган-Бернштейн, оставшийся в ПСР после откола левых эсеров, занимал в ПСР наиболее левые позиции, близкие к позициям левых меньшевиков (чем отчасти и объясняется восторженный отзыв о нем Мартова). В первые месяцы 1918г. он возглавлял фракцию ПСР во ВЦИКе. В Самаре Матвей Коган-Бернштейн находился в комучевский период, и увидев, что Комуч все больше сдает позиции белогвардейски-помещичьей реакции, выступил против подобного капитулянства правых эсеров перед белогвардейщиной и стал считать, что против белых необходим союз с большевиками. С целью установления такого союза он попытался перейти линию фронта, но был задержан какими-то местными большевиками, расстрелявшими его на всякий случай. Так что умирать ему было еще труднее, чем его отцу – тот погибал от рук заведомых врагов, тогда как сын его был расстрелян людьми, на союз с которыми надеялся.

 

У лучшего друга Льва Коган-Бернштейна, у Папия Подбельского, вместе с Коган-Бернштейном возглавлявшего студенческую организацию «Народной воли» и убитого солдатским выстрелом во время Якутской трагедии, было два сына. Один из них, Вадим, станет большевиком, наркомом почт и телеграфа, и умрет от тифа в 1920г., не испытав, на свое счастье, всего последующего. Другой сын, Юрий, в том же 1920г. во время Антоновского восстания будет возглавлять Тамбовскую губернскую организацию ПСР, а затем будет находиться в тюрьмах и ссылках, пока не погибнет в годы сталинского террора…

 

Зная все последующее, и зная, что история России, вернулась в эпоху реставрации на круги своя и пришла к тому же подкрашенному конституционализмом самодержавию и к периферийному капитализму, с рельс которого ее пытались сдвинуть на другой путь, т.к. этот ведет к пропасти, русские революционеры вообще и отцы и сыновья коган-бернштейны и подбельские, в частности, задаешься вопросом: так была или не была напрасной их жизнь и их гибель?

 

Если судить с точки зрения закономерности исторического процесса, возникает искушение сказать, что они погибли напрасно. Исторический процесс привел совсем не к тому, на что они надеялись, и в конце концов колымага русской истории вернулась к тому же смрадному болоту, из которого русские революционеры надеялись героическим самопожертвованием ее вырвать.

 

Однако такое суждение будет преждевременным. История, вопреки либеральным гипотезам начала 1990-х годов, еще не закончилась (иными словами, человечество, как субъект этой истории, еще не погибло), поэтому новая революция может спасти не только живых, но и смысл жизни мертвых.

 

К тому же человеческие деяния не измеряются исключительно результатами, как думают марксисты, для которых исторический процесс является единственным критерием измерения человеческих поступков. У людей есть другое измерение, и если даже исторический процесс с роковой неизбежностью ведет не к освобождению и счастью рода людского, а к его гибели, люди могут противостоять этому процессу, утверждая свою свободу и достоинство. Пусть они обречены на гибель в этой борьбе, но гибель – удел всего сущего во вселенной, так не лучше ли умереть с чистой совестью, так, как умирали Осинский, Виттенберг, Гриневицкий, Перовская, Коган-Бернштейн и многие, многие их товарищи? При такой позиции не приходится надеяться на благодарность будущих поколений (их, в случае гибели человечества, не будет вовсе), но самоуважение – это достаточная награда и, как верно писал Вальтер Беньямин, революции происходят не ради счастья потомков (будут ли они счастливы и что такое счастье вообще – это уж разбирать им самим), но ради отмщения за собственные страдания и страдания предков.

 

Так что нечего предъявлять к героям прошлым времен претензии, что после их гибели история пошла не так, как они того хотели. Они сделали все, что могли и должны были сделать, и большего от них, как правильно писал в своем завещании один из них, Игнатий Гриневицкий, никто ничего требовать не может. Объективный процесс не дает нам никаких гарантий, что он приведет к молочным рекам и к кисельным берегам, и вообще он лежит в совершенно другой плоскости, чем наши субъективные пожелания. До какой степени могут быть эти субъективные пожелания реализованы, зависит от нашей собственной воли, а не от предустановленной гармонии вселенной. При этом чем меньше мы будем тешить себя гедонистскими иллюзиями о молочных реках и кисельных берегах, якобы предуготовленных для нас суррогатом господа бога – Объективным Историческим Процессом, тем от большего числа неизбежных разочарований избавимся. Революция происходит не ради кисельных берегов, а ради людского братства, и кроме результатов для исторического процесса (отрицать существование которого мы не думаем) имеет ценность в себе самой – как утверждение человеческого достоинства вопреки всем превратностям исторического процесса.

 

А жалеть героев прошлых времен не приходится. Они смотрели в глаза винтовке. Они погибли как надо.

 

Так что уж если кого жалеть, так это премудрых пескарей, формулой жизни которых было «Жил – дрожал, и умирал – дрожал»…

 

Вот революционная песня 1860-х годов, любимая революционерами-народниками. Ею мы и закончим рассказ:

 

 

 

Не плачьте над трупами павших борцов,

 

Погибших с оружьем в руках,

 

Не пойте над ними надгробных стихов,

 

Слезой не скверните их прах.

 

Не надо ни гимнов, ни слез мертвецам.

 

Отдайте им лучший почет:

 

Смелее шагайте по мертвым телам,

 

Несите их знамя вперед.

 

С врагом их, под знаменем их же идей

 

Ведите их бой до конца, –

 

Нет почести лучше, нет тризны святей,

 

Нет чести, достойней борца.

 

 

 

 

 

Марлен Инсаров

 

март, июль 2006 г .

 

 

 

Цитируемая литература.

 

 

 

1. А. И. Барабанова, Е.А. Ямщикова. Народовольцы в Петербурге. Л., 1984.

 

2. В. Беньямин. Историко – философские тезисы (1940г.) // www.left.ru

 

3. Блестящая плеяда. М., 1989.

 

4. «Былое», №9, сентябрь 1906г.

 

5. Э. Генри. Заговор смелых // Э. Генри. Новые заметки по истории современности. М., 1976.

 

6. Деятели СССР и революционного движения России. Энциклопедический словарь Гранат. М., 1989.

 

7. В.Г. Долгий. Порог. Повесть о Софье Перовской. М., 1974.

 

8. В. Есипов. Работа головы или работа колен (Варлам Шаламов и Александр Солженицын) // Тетради по истории рабочего и революционного движения. М., 2002.

 

9. История Мордовской АССР в 2-х томах. Саранск, 1979.

 

10. История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях. Ростов-на-Дону, 1996.

 

11. И.В. Кащенков. Народовольцы (к 110-летию «Народной воли»). М., 1989.

 

12. Ф. Кон. История революционного движения в России, т. I. Харьков, 1929.

 

13. П.Л. Лавров. Избранные сочинения на социально-политические темы, тт. I – IV, М., 1934 – 1935.

 

14. В.О. Левицкий – Цедербаум. Партия «Народная воля». Возникновение. Борьба. Гибель. М.-Л., 1928.

 

15. Ф.М. Лурье. Созидатель разрушения. Документальное повествование о С.Г. Нечаеве. СПб, 1994.

 

16. Ю.О. Мартов. Записки социал-демократа. М., 2004.

 

17. «Народная воля» в документах и воспоминаниях. М., 1930.

 

18. «Народная воля» и «Черный передел». Воспоминания участников революционного движения в Петербурге в 1879 – 1882гг. Л., 1989.

 

19. В.Д. Оскоцкий. Роман и история. (Традиции и новаторство советского исторического романа). М., 1980.

 

20. 1-е марта 1881г. М., 1933.

 

21. 1-е марта 1881г. Казнь императора Александра II. Л., 1989.

 

22. Г .В. Плеханов. Избранные философские произведения в пяти томах. М., 1956 – 1958.

 

23. М .Н. Покровский. Русская история, тт. I – III. СПб, 2002.

 

24. И.И. Попов. Минувшее и пережитое. М. – Л., 1933.

 

25. М .Р. Попов. Записки землевольца. М., 1933.

 

26. А.П. Прибылева – Корба. «Народная воля». Воспоминания о 1870 – 1880-х годах. М., 1926.

 

27. Революционное народничество 70-х годов XIX века, тт. I – II. М., 1964 – 1965.

 

28. Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. М., 1997.

 

29. Е.Л. Рудницкая. Шестидесятник Николай Ножин. М., 1975.

 

30. Ю.М. Стеклов. Борцы за социализм. Очерки из истории общественных и революционных движений в России. В двух частях. М. – Пг., 1923 – 1924.

 

31. С.М. Степняк – Кравчинский. Сочинения в двух томах. М., 1987.

 

32. В.А. Твардовская. Н.А. Морозов в русском освободительном движении. М., 1983.

 

33. Н.А. Троицкий. Первые из блестящей плеяды. Большое общество пропаганды 1871 – 1874гг. Саратов, 1991.

 

34. Утопический социализм в России. Хрестоматия. М., 1985.

 

35. Р.В. Филиппов. Из истории народнического движения на первом этапе «хождения в народ» (1863 – 1874). Петрозаводск, 1974.

 

36. Р.В. Филиппов. Революционная народническая организация Н.А. Ишутина – И.А. Худякова (1863 – 1866). Петрозаводск, 1964.

 

37. В.Т. Шаламов. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. М., 2004. 

 

Часть I

В РАЗДЕЛ "ПРОШЛОЕ"

Часть II