эсеры-максималисты в борьбе за новый мир

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В исторической науке  сделалось традиционным отождествление освободительного движения пролетариата лишь с одной из его частных разновидностей: с революционным движением, выступавшим под знаменем марксизма. Такое отождествление, однако, отнюдь не является полным, а потому сведение всей освободительной борьбы пролетариев только к марксистским движениям представляется вредным и ошибочным.

Борьба пролетариата за освобождение от власти капитала существовала задолго до Маркса, и именно эта борьба толкнула буржуазного демократа Маркса к коммунизму. Если марксистами были русские большевики, немецкие спартаковцы и итальянские левые коммунисты, то ими не были лионские ткачи, парижские коммунары, чикагские мученики, Индустриальные рабочие мира, Сакко и Ванцетти, что отнюдь не лишает их нашего уважения, а потому должно вызвать по крайней мере интерес, не стояла ли за немарксистскими убеждениями этих смелых пролетарских борцов хотя и не вся истина, но какая–то часть ее?

История – не нравоучительная пьеса, где правильная теория и правильная практика пребывают в ненарушимой гармонии. Верная теория иной раз ведет к бездействию, а великое действие рождается из великой ошибки. Колумб, исходя из неправильной теории, открыл Америку, те, кто имел позднее правильную теорию, Америку не открывали, ибо она уже была открыта, и, более того, неправильность старой теории стала известна лишь после огромного притока нового опыта, произошедшего после вызванного ошибкой открытия. Великий теоретик марксизма Богданов, правильно понявший, что победа мировой социалистической революции была невозможна в начале 20 века, в результате такого понимания отошел от политической деятельности; Ленин и Троцкий, ошибочно верившие в возможность социалистической революции, в результате возглавили буржуазную революцию, чрезвычайно ускорившую развитие человечества и тем самым сделавшую возможной революцию социалистическую.

Идеи и практика прошлых революционных движений не являются только музейными документами для докторов исторических наук. Они сохраняют свое жизненное значение (что далеко не всегда означает правильность), причем ход истории заставляет иной раз переоценивать старые идеи и за шелухой заблуждений находить зерна истины, а равным образом делает мертвыми некогда живые и грозные истины.

В представлении современных левых активистов революционное народничество, последними представителями которого были Союз социалистов–революционеров–максималистов (ССРМ) и Партия левых социалистов–революционеров (ПЛСР), имеет, в лучшем случае, значение морального примера, являясь, в то же время, по своим теоретическим и программным позициям, чем–то абсолютно устарелым и архаичным. Это – почтенное прошлое, которому нечего сказать современности. Оно неизвестно и забыто – прочно и (так, во всяком случае, кажется) навсегда…

При этом  последний этап революционного народничества – левые эсеры и максималисты – забыт куда прочнее и основательнее, чем ранние этапы. Советские историки, сделавшие чрезвычайно много для изучения народничества 1860–1880-х годов, заканчивали обыкновенно его историю группой Шевырева–Ульянова. Все последующее представляло собой сплошную деградацию, сборище ошибок, реформизма и авантюризма. Про Герцена и Чернышевского, Желябова и Перовскую учили в школах; кто помнил Гершуни и Созонова, Соколова и Спиридонову? Как для христианских богословов с жизнью Иисуса Христа заканчивалась история евреев, так и для советских историков с появлением марксизма прекращалась история революционного народничества. Ни тех, ни других не смущало, что евреи существуют и по сей день, а революционное народничество, разгромленное - якобы разгромленное - марксизмом, действовало после этого еще 40 лет – до 1920-х годов.

Левые эсеры и максималисты, побежденные большевиками – товарищами, ставшими соперниками, а затем врагами (правда, большевики уже были  не те, так как в 1923 г. от большевизма 1917 г. оставались только рожки да ножки) – и не капитулировавшие при этом перед буржуазным строем, врагами которого левые народники оставались и после того, как бывшие большевики сделались его фактическими защитниками, - левые эсеры и максималисты не могут вызвать у буржуазной науки даже того снисходительного интереса, который она проявляет порой к правым эсерам и меньшевикам. Экстремисты, крестьянские анархисты, сумасброды, клавшие головы за несбыточную утопию всеобщего счастья – стоит ли о них вспоминать?

Только с глубокой ненавистью, под которой прячется нутряной страх, представители буржуазии и ее интеллигентские холуи могут говорить о «чудовищах», осмелившихся противопоставить насилию угнетателей революционную силу, о «злодеях», не раз напоминавших пирующим хозяевам жизни, что и они смертны.

Современные ученые и не очень выразители буржуазного мира, выродившиеся потомки великого класса, все еще владеющего всем миром, но давно уже не заставляющего трепетать королей («Выродившиеся потомки великой расы, некогда владевшей всем миром и заставлявшей трепетать королей! Неужели вы надеетесь, что мы откажемся от своего прошлого и от своей истории лишь потому, что ее выводы оказались неблагоприятны для вас?!» - так в 1820-е годы ответил великий буржуазный историк Гизо ублюдкам аристократии, обвинявшим его труды в разжигании классовой вражды и классовой ненависти), но пошедшие на сделку с королями, – современные выродившиеся буржуа не могут даже понимать то, что они ненавидят. Контрреволюционеры старых времен были иногда способны на такое понимание, как понял величие революции белоэмигрантский поэт, гордившийся, что «грознейшей из всех революций, Мы смело ответили: нет» и что «сам Ленин был нашим врагом». Современные же салонные белогвардейцы и деградировавшие буржуа просто не могут понять людей, клавших душу за други своя. Предки современной буржуазии, средневековые бюргеры, купцы калашниковы и граждане города Кале, могли идти на смерть ради общего дела, современный буржуа ощущает в себе только утробные позывы, и поэтому в его убогую голову никак не влазит понимание тех, кто мог встать над своей жизнью.

…При усмирении крестьянских волнений в Тамбовской губернии в декабре 1905 г. каратели ставили крестьян на колени в снег, и казаки на конях разъезжали по коленопреклоненным толпам и лупили нагайками склоненные мужицкие головы. После этого молоденькая девчонка Маруся Спиридонова, 21 года, послала 5 пуль  в главного усмирителя Луженовского.

…Какая там «чужая боль»! Из ревности она стреляла в Луженовского, из ревности! (Имя автора данного сногсшибательного открытия не должно быть забыто. Это – некая Екатерина Бройтбарт. См. 4, с. 25). Из-за чего же еще молодая нормальная девушка, забыв о долге перед родителями и не думая о ждущей ее заслуженной каре, может стать убийцей!?

Зинаида Коноплянникова, 27 лет, застрелила полковника Мина, который, командуя Семеновским полком при «зачистках» Пресни после разгрома «незаконных вооруженных формирований» в декабре 1905 г., допустил «незначительные перегибы». Ну, закалывали доблестные семеновцы штыками пленных эсеро–большевистских боевиков, а также всех, подвернувшихся под руку, ну, палили из пушек по жилым домам, так на то им власть полномочия дала. А что Коноплянникова на власть руку подняла – ясное дело, ненормальная. Кому же нормальному муки пресненских рабочих дороже собственной шкуры? Повесить ее, чтоб другим неповадно было!

А что перед казнью на коленях не ползала, слезами не обливалась и помилования не просила, а шла на виселицу с гордо поднятой головой, «как на праздник» - тем более ненормальная!

Когда судили Евстолию Рогозинникову, 21 год, она смеялась. А судили ее не за кражу носовых платков, а за убийство начальника Главного полицейского управления (ну, издевался он над заключенными – так ей какое дело! Замуж бы лучше вышла, детей рожала, как нормальные люди! Или, на худой конец, на фортепьяно бы играла, благо, была слушательницей Санкт–Петербургской консерватории по классу фортепьяно), и ждала ее виселица, что она прекрасно знала. И жить, наверно, тоже хотелось, только вот мучила и не давала жить чужая боль.

Ясное дело, сумасшедшая! Какой же нормальный человек сможет встать над своей жизнью!? (Рассуждения о том, что бесстрашие революционеров перед смертью являлось следствием их сумасшествия, можно найти в писаниях А. Гейфман (2, сс. 234–235) и – в более осторожной форме – О. Будницкого (4, с. 16).)

«Вместо того, чтобы призвать на помощь мудрость и, быть может, грустную иронию, дабы не заблуждаться (и не обольщаться) по поводу глубины и уникальности собственных страданий (и достоинств), вместо того, чтобы – как следствие развития самооценки и самоиронии – увидеть, наконец, рядом с собой ближнего, заметить, с удивлением, что ему, этому живому, отдельному, дышащему человеку [например, избитому казачьей плеткой тамбовскому крестьянину или еврейке, изнасилованной во время организованного министром внутренних дел Плеве Кишиневского погрома], а не абстрактной народной массе, тоже больно и страшно, вместо того чтобы затем, не унижая его снисходительной жалостью и не самоутверждаясь за счет его страданий, просто понять, почувствовать его боль, как если бы она была своя [что клавшие душу за други своя, в противоположность мадам Гейфман, и делали не в теплых причитаниях, изрекающая которые, собственно, наслаждается своим красноречием, а на самом деле, и платили за чувство чужой боли как своей - собственной жизнью], и, понимая даже, что выхода нет и быть не может [а почему «нет и быть не может»? Дать по рукам насильникам – вот и выход], разделить его тоску [только и всего! Как мало сытому буржуа для самодовольной совести надо!], - вместо этого революционер, обремененный жаждой спасти мир [что его спасать! Пусть себе гибнет! На наш век хватит!], забывает и себя [уж на такую нелепость буржуа никогда не согласится!], и своего ближнего ради уже неотделимой от него идеи» (2, сс. 7–8).

Эх, послушать, как прочитала бы сия… дама подобную проповедь перед стоявшими на коленях в снегу тамбовскими крестьянами, – и как бы они ей ответили, тамбовские крестьяне, после подвига Спиридоновой ставившие свечки «за здравие болящей Марии», пошедшей на муки, чтобы отомстить за их муки.

Солидарность, способность чувствовать чужую боль как свою, готовность встать над своей жизнью и пойти на смерть ради общего дела – все это для современного буржуазного мира звук пустой. Беда в том, что без этих качеств человечество просто не может существовать, оно неспособно противостоять сколь–нибудь серьезным катаклизмам. Буржуазный индивидуализм подобен СПИДУ: он делает человечество беззащитным перед любой внешней угрозой.

Где–то 50 тысяч лет назад гоминоиды – уже не обезьяны, но еще не люди – вступили в смертельный кризис, выражавшийся в возобладании отношений конкуренции, частной инициативы и войны всех против всех. Поросшие шерстью свободные собственники проламывали друг другу черепа, дерясь за пищу и самок. Наступала деградация. Выжили, превратились в людей и положили начало всей последующей истории те группы гоминоидов, которые смогли ввести у себя жестокие и антииндивидуалистические тоталитарно–коммунистические принципы коллективных труда и потребления и запрета всякой конкуренции внутри общины. А поборники частной инициативы вымерли; с последними уцелевшими  свободными собственниками древнейших времен, именуемыми обыкновенно «йети» или  «снежными человеками», никак не могут установить контакт их духовные собратья последнего времени.

Индивид смертен, род бессмертен (не абсолютно, разумеется. Кто знает, что будет через 5 миллиардов лет?).  Человечество, а точнее говоря, всевозможные людские группы, смогло дожить до сего дня лишь потому, что коллективные чувства до сих пор перевешивали индивидуальные, и всегда находилось достаточное количество людей, готовых погибнуть, чтобы другие жили. Полное возобладание индивидуализма, к чему современный капитализм подошел уже близко, неизбежно повлечет гибель рода людского. Поэтому–то капитализм подобен СПИДу. Избавит ли род людской от этой смертоносной болячки хирургическая операция, называемая обыкновенно в социальной медицине пролетарской революцией, попробуем – благо, ничего другого не остается…

…Итак, нечего ждать от буржуазной науки. Нашу историю придется восстанавливать самим.

Плохо то, что и для революционно–социалистической мысли традиции левого народничества оказались прочно и надолго забыты. Уже 80 лет всевозможные критики большевизма мусолят «Рукопись о русской революции» Розы Люксембург, кто помнит «Открытое письмо ЦК РКП(б)» Марии Спиридоновой, где она обвиняет большевиков не за то, что они разогнали Учредительное собрание (что исполнил анархист Анатолий Железняков и с чем левые эсеры были полностью солидарны), а за то, что они уничтожили Советскую власть? (перепечатано в: 3).

Революционеры–народники не заслуживают забвения. Их идеи, идеи максималистов и левых эсеров, даже за неправильной формой содержат порой удивительно глубокое содержание, сохраняющее свое значение и по сей день. Понимание ими многих вопросов революционной теории и практики выгодно отличается и от социал–демократического марксизма, и от аполитичного анархизма. Их апелляция к воле, активности и борьбе послужит хорошей прививкой против пассивизма и оправдывающегося ссылкой на объективные условия безволия. Моральная красота этих «кровожадных чудовищ» удивительна, и на ней будут воспитываться новые поколения революционных борцов. Нужно извлечь героев революционного народничества  из мрака забвения.  Эта нить революционно–пролетарской борьбы  не должна затеряться бесследно. Лишь тогда павшие пали не напрасно.

Речь не идет о том, чтобы заменить марксистские святцы народническими. Старое революционное народничество принадлежит прошлому – как и старый марксизм. Что господствует в настоящем – так это капитализм, и если он просуществует еще сколь–нибудь долго, то повлечет в могилу все человечество. Для его свержения требуется новое революционное движение, которое в интересах сегодняшней борьбы усвоит все ценное, что было в борьбе прошлых времен.

…Изучавшим историю Великой Французской революции известно, что представители плебейского крыла революции – Марат, Жак Ру, Эбер, Шометт, Бабеф -  отнюдь не образовывали монолитного блока и что отношения между ними обыкновенно были отнюдь не идиллическими. Но все они представляли плебейский лагерь революции, в противоположность ее буржуазному лагерю, и все они поэтому принадлежат (хотя и в разной мере) нашей классовой традиции. Точно так же предшественниками настоящего и будущего революционного пролетарского движения являются как революционные марксисты – большевики, а с началом их перерождения в 1918 г. левооппозиционные течения большевистской партии, в 1-ю очередь децисты, так и немарксистские революционные течения, из которых в русской революции у левых народников 1-е место.

(1)            * *

Революционное народничество представляло собой движение и идеологию пролетаризируемого крестьянина. Этот крестьянин, эксплуатируемый и разлагающимся алчным феодализмом, и растущим не менее алчным капитализмом, стремился к революции, которая была бы одновременно и антифеодальной, и антибуржуазной – к революции социалистической.

Он стоял между двумя враждебными ему мирами – каторгой помещичьего имения и каторгой капиталистической фабрики. Разлагающаяся деревенская община уже не ограничивала его кругозора – как еще не ограничивало его и капиталистическое предприятие. Старый феодальный мир и новый буржуазный столкнулись друг с другом, – и ни тот, ни другой не казались угнетенному в обоих мирах полукрестьянину, полурабочему идеалом человеческого устройства. Он мечтал об ином мире, который соединит  старый общинный коллективизм с прогрессом, техникой и наукой, присущими современному городу. Этот мир мог быть добыт только силой, ибо только силой удерживали свою власть старые и новые господа.

Характеристике революционного народничества как движения пролетаризируемого крестьянства, кажется, противоречит тот факт, что по социальному составу это движение состояло в основном из представителей разночинской интеллигенции. Этот факт любят приводить разнообразные веховцы, рисующие ужасные картины, как одержимая бесами народническая интеллигенция с демонической энергией совращала и в конце концов совратила царелюбивый и богобоязненный русский народ.

Как легко увидеть, господа веховцы неспособны вдуматься в реальные факты. В самом деле, откуда бралась разночинская интеллигенция? Из народа, из общественных низов. Чуть–чуть разбогатевший крестьянин и мастеровой, отставной солдат, не говоря уже о более высоко стоящих слоях мелких торговцев, духовных лиц низшего ранга, мелких чиновников и т. п., выбивался из сил, чтобы дать сыну образование и продвинуть его наверх, в более зажиточную и уважаемую группу. Учившиеся на медные гроши, с розового отрочества привыкавшие к суровой самостоятельности пролетарии умственного труда, «мыслящие пролетарии», как называл их Писарев, не могли отречься от  угнетенного и неимущего простонародья, из которого они происходили – не могли, даже если бы и хотели, т. к. самодержавная система была неспособна интегрировать разночинскую интеллигенцию, поставить ее себе на службу (она сможет сделать это только в межреволюционный период, в 1907–1917 гг., чем и объясняется торжество веховских настроений и контрреволюционная позиция большинства интеллигенции в 1917 г.).

Свои собственные страдания «мыслящие пролетарии» соединяли со страданиями класса, детьми которого были, они сознавали себя – и были на самом деле – авангардом, передовым отрядом всего трудового народа. От основной его массы их отличало лишь то, что, получив образование, они могли осмыслить ту боль, которая терзала весь многомиллионный рабочий люд, могли понять, что виновником всех народных бедствий является чудовищная гидра сросшихся между собой помещичьего землевладения, капитала и государства (сращивание государства и капитала, зависимость от государства русского капитализма народники поняли куда лучше, чем русские марксисты. Поскольку подобное сращивание государства и капитала характеризует всю историю российского капитализма, вплоть до сегодняшнего дня, а равным образом всю историю капитализма на Востоке и весь современный государственно–монополистический капитализм, то идеи народничества по данному вопросу сохраняют  свою актуальность).

Движение революционного народничества 1860-1880-х годов было движением авангарда трудового народа. Основная его масса только еще начинала просыпаться. Однако в бой всегда вступает первым авангард класса, только его самопожертвование способно пробудить и увлечь весь класс.

Русская рабоче–крестьянская революция, при всем ее размахе, радикальности и беспощадной враждебности дворянству и буржуазии, сама по себе, без помощи победоносного социалистического переворота на Западе, не могла привести к торжеству социализма в России, но могла лишь придать мощное ускорение бурному и кровавому развитию здесь капитализма (что и произошло после победы этой революции в 1917 г.). А поскольку производительные силы тогда далеко не созрели еще для победоносного социалистического переворота на Западе - а тем самым и во всем мире, то трагедия русских революционеров заключалась в том, что, субъективно борясь за революцию социалистическую, объективным результатом своих действий они не могли не иметь революцию буржуазную.

История революционного народничества 1870-х годов – это история превращения народничества из партии неурезанной социальной революции в партию радикального буржуазного переворота. Чем более зрелым и решительным становилось народническое движение, чем больше переходило оно от общесоциалистической пропаганды к прямой вооруженной борьбе с царизмом за власть, тем более урезывались и ограничивались его требования – вплоть до момента, когда подсудимые на «процессе 17-ти» в 1883 г. готовы были согласиться и с конституционной монархией. Этот вызванный неотвратимыми условиями переход признавал Желябов, когда в письме Драгоманову говорил, что логика вещей заставляет убежденного социалиста бороться за конституцию, а федералиста и сторонника децентрализации – за власть всероссийского Учредительного собрания. Но мы – миряне, а не монахи, - делал он вывод. Должно быть сделано то, что может быть сделано.

Гибель «Народной воли» и неудача всех попыток ее воссоздания отбросили революционное народничество к состоянию летаргического сна. Когда в конце 1890-х годов оно начало пробуждаться, общая ситуация в стране уже сильно изменилась.

Главное изменение состояло в том, что если в 1870-е годы сражался лишь обреченный передовой отряд трудящихся масс, то в конце 1890-х годов в борьбу втягивались все более значительные группы трудового народа, и невооруженным глазом было заметно, что уже не за горами день всенародной революции.

Однако двойственность положения убежденных борцов за социализм, объективным результатом своей борьбы не могущих не иметь только лишь ускоренное развитие капитализма, - эта двойственность не исчезла и не могла исчезнуть. Этой реальной проблеме давались различные решения – от переноса социалистических целей в неопределенное будущее и тем самым практического отказа от борьбы за них до надежд чрезвычайным напряжением воли и помощью западного пролетариата достигнуть немедленного осуществления этих целей.

История ПСР представляет собой историю разнообразных правых и левых течений, с грехом пополам сосуществовавших в ней благодаря господствовавшему эклектизму. После поражения революции 1905–1907 гг. в партии возобладали правые течения, еще более усилившиеся притоком после Февральской революции «мартовских эсеров» – безыдейных карьеристов, рванувших в потенциально правительственную партию. В итоге слова, сказанные в эпоху Первой русской революции одним из делегатов I съезда ПСР: «Мы – Партия социалистов–революционеров – самая крайняя из существующих в России социалистических партий, и наиболее революционные и активные элементы привыкли считать нашу партию своей руководительницей» (12, с. 431), - эти слова в 1917 г. могли звучать только насмешкой.

Левые, революционно–интернационалистские эсеровские группы, уже после Октябрьской революции исключенные из ПСР и создавшие Партию левых эсеров, как самостоятельная организация появились слишком поздно. У них не было ни выработанной идеологии, ни спаянной организации. Все это должно было складываться по ходу великих событий, а события не ждали. В итоге левые эсеры не могли ни заменить большевиков в качестве руководителя революции, ни заставить большевиков соблюдать единый революционный фронт (что, в конце концов, оказалось бы намного лучше и для самих большевиков). В итоге после катастрофы 6 июля ПЛСР раскололась на множество групп, колебавшихся от капитуляции перед большевиками до авантюрного и объективно идущего на пользу контрреволюции террора против них.

В отличие от левых эсеров, у максималистов была собственная разработанная теоретическая программа. Чего не было у них в достаточном количестве, это  физической силы, а в борьбе классов и партий в конце концов решает именно она.

Глубинной причиной поражения революционного народничества была неспособность пролетаризируемого крестьянина организоваться в масштабах всего общества, чтобы совершить победоносную социалистическую революцию. Однако эта глубинная причина естественным образом реализовалась через множество причин производных.

Одной из таких производных и вторичных причин были эклектизм эсеровской идеологии и рыхлость партийной организации, эклектизм, без которого ПСР, как сказано в превосходной работе о ней, была бы неспособной объединить разнородные элементы революционного движения, от самых левых, близких к анархизму, до заинтересованных в чисто политической буржуазной революции «либералов с бомбой» (см. 7, с. 609). Такой эклектизм делал эсеровскую идеологию намного более податливой к влияниям окружающей ситуации, чем жесткая  система марксистской ортодоксии обеих фракций РСДРП. Эта податливость была немалым плюсом накануне и во время революции 1905 г., когда от действительности исходили революционные импульсы, но привела к гибели ПСР как революционной партии, когда после поражения революции извне проникли и возобладали реакционные веяния.

Благодаря незамкнутости и гибкости своей идейной доктрины эсеровские теоретики бывали порой весьма чутки к новым явлениям общественной жизни. Достаточно указать, что они заметили перерождение западноевропейской социал–демократии раньше и критиковали его резче, чем русские марксисты, для которых дело сводилось к ревизионистскому течению, а не к оппортунистической практике всей социал–демократии. В доказательство можно привести статью Э. Л. Шишко, семидесятника, а затем эсера, «Старый марксизм и современная социал–демократия», где он за 10 лет до ленинского «Империализма как высшей стадии капитализма» выдвигает теорию подкупленной сверхприбылями от эксплуатации колоний рабочей аристократии в качестве социальной основы реформизма (8, сс. 78–94). При всем оппортунизме Чернова критику им отождествления государственного капитализма с социализмом, а юридических отношений собственности – с реальными производственными отношениями (14, сс. 536–562), можно и сегодня читать с пользой и удовольствием, а вся работа «Конструктивный социализм» заслуживает критического изучения. Нечего и говорить о многих идеях теоретиков максимализма, представлявших собой предвосхищение левокоммунистических теорий, а того более – пролетарской революции 21 века.

В то же самое время, будучи лишена необходимых жесткости и замкнутости, эсеровская идеология не могла выполнять организующую в отношении партии роль, защитить партию от разлагающего влияния буржуазной среды. Благодаря такому влиянию в межреволюционный период ПСР исчезла и как единая централизованная организация, и как революционная партия. В 1917 г. она была уже совсем другой партией, чем в начале века. В воспоминаниях Анастасии Биценко красочно описывается, как реакционные идеи после поражения революции 1905 г. свирепствовали даже среди лучших из лучших – среди каторжанок Мальцевской тюрьмы (4, сс. 543–564). Тоска чувствуется в этих воспоминаниях – скрытая тоска перешедшей в 1918 г. в РКП(б) Биценко о том, что, лишенная непримиримой целостной программы, не ПСР возглавила революцию…

Можно указать и на другую причину краха ПСР в 1917 г.

 Эсеры были боевой, жертвенной и мученической партией. Лучшие борцы народнического социализма погибли до 1917 г. Погибли на виселицах, как Балмашев, Каляев, Трауберг, Лебединцев и очень многие другие, как погибли на виселицах лидеры максимализма Соколов, Мазурин и Виноградов. Под пулями карателей, как спасший большую часть пресненских дружинников машинист Алексей Ухтомский и как стрелявшая в палача севастопольских матросов Чухнина генеральская дочь Екатерина Измайлович. На каторге, как Егор Созонов. От случайных взрывов при изготовлении бомб, как Покотилов и Швейцер. От нелепых несчастных случаев, как чудесный парень Петро Сидорчук, о котором остались восторженные воспоминания Спиридоновой (4, сс. 438-452). Наконец, на воле от болезней, приобретенных в тюрьме и на каторге, как лидеры партии Михаил Гоц и Григорий Гершуни – доживи они до 1917 г., то действовали бы, наверно, иначе, чем Чернов и Авксентьев. В результате уцелело, укрепилось и восторжествовало оппортунистическое крыло партии, а революционно–интернационалистские элементы, первыми шедшие на борьбу и на гибель, не имели идейной и организационной преемственности и устойчивости. Максималисты – наиболее последовательно–революционная группа революционного народничества эпохи русских революций – были разгромлены полицейским террором в конце 1906 г., и должны были восстанавливать заново свою организацию в 1917 г., когда времени уже катастрофически не хватало…

(1)            * *

Противник максимализма Чернов скажет: «Максимализм исторически был предтечею большевистского коммунизма… Он как бы предчувствовал практику большевизма наших дней; он предвосхитил ее в мысли и рвался к ней всем сердцем и умом тогда, когда большевизм еще целиком стоял на «минималистских» позициях» (14, сс. 134–135).

Максимализм, как и большевизм, был продуктом великой рабоче–крестьянской революции. Исходя из других – народнических, а не марксистских – теоретических предпосылок, он, действительно, представлял революционно–народническую параллель большевизма 1917 г., а затем большевистских левооппозиционных течений, равно как и последующего интернационального левого коммунизма.

Формирование идеологии максимализма относится к кануну революции 1905 г., складывание организации – в 1905 г., а высший пик деятельности – 1906 г. В конце 1906 г. происходит полицейский разгром. После этого несколько лет продолжают борьбу разрозненные группы в России и ведут теоретическую работу группы в эмиграции. Затем максималистское течение почти отмирает и возрождается только в 1917 г. Т. к. в 1917 г. потенциальные сторонники максимализма в большинстве своем находились в рядах гораздо более сильных и известных большевистской и левоэсеровской партий, то максимализм смог создать  массовые организации только в отдельных местах (Кронштадт, Самара, Ижевск и Воткинск, некоторые районы Сибири), оставшись преимущественно пропагандистской группой. Строгая приверженность Советской власти против как Учредительного собрания, так и партийной диктатуры составляла его отличительную черту, как и последовательное отстаивание политики единого революционного фронта, что означало, в частности, соединение товарищеской лояльности к большевикам с независимостью от них. Для реализации отстаиваемых им целей освобождения пролетариата у максимализма, вместе  со всем пролетарским классом, одной из передовых политических группировок которого он был, не хватило сил. Поэтому максимализм остался лишь предтечей новой, еще более великой, революции – всемирной пролетарской коллективистской революции, время которой в начале 20 века еще не пришло…

В 1921 г. происходит объединение ССРМ с левыми эсерами. Созданное таким путем Объединение левого народничества пыталось вести легальную революционно–социалистическую работу в условиях восторжествовавшей диктатуры государственного капитализма. В 1923–1924 гг. оно было окончательно уничтожено полицейским террором, что и означало конец истории революционного народничества…

(1)            * *

Ядром, вокруг которого сложился максимализм, явилась возникшая летом 1904 г. в эсеровской эмиграции группа сторонников аграрного террора, во главе которой стояли Михаил Соколов и Евгений Устинов (Лозинский).

ПСР начала свою деятельность там, где закончила «Народная воля». Как мы видели выше, в силу логики вещей в деятельности «Народной воли» социалистические требования все более переносились в неопределенное будущее, превращаясь тем самым в благочестивые пожелания, а реальной целью героической и достойной восхищения борьбы становился радикальный буржуазный переворот. Данное раздвоение требований, перенос борьбы против капитала в далекое будущее и ограничение реальной борьбы борьбой с самодержавием – унаследовала и ПСР. Уже в 1902–1903 гг. эсеры стояли за решение аграрного вопроса исключительно Учредительным собранием (данная политика, у некоторых – например, у Чернова, вызванная честным  доктринерством, имела объективно  контрреволюционный характер, и в 1917 г. стала проявлением краха ПСР как революционной партии и одной из причин краха ее как правящей партии). Тогда же, в 1902–1903 гг., ПСР уже выступала против захвата крестьянами помещичьей земли и за исключительно мирные методы крестьянской борьбы (10, сс. 35 – 38). Террор Боевой организации ПСР был направлен против представителей самодержавной бюрократии и поэтому – вплоть до спада революции 1905 г. – встречал поддержку либерального общества. От террора против не только капиталистов, но даже против помещиков, что оттолкнуло бы либералов, ПСР шарахалась в ужасе.

Против такого практического оппортунизма и восстала «аграрно–террористическая группа», выступившая за экономический террор и немедленную социалистическую революцию в России. Против исключительно политической и буржуазной революционности «Народной воли» она воззвала к раннему народничеству, к надеждам Лаврова, «Земли и воли» и «Черного передела» на одновременную антифеодальную и антибуржуазную революцию (1, с.153).

Устинов (действовавший под псевдонимом «Лозинский»), выходец из помещиков Пензенской губернии, в 1906 г. не вошел в ССРМ, будучи к тому времени вторым, после самого Махайского, теоретиком махаевистского пролетаризма. В 1917 г. мы встречаем его в рядах ПЛСР, после 6 июля – в одной из пробольшевистских частей ПЛСР, Партии народников–коммунистов, вместе с которой осенью 1918 г. он вступает в РКП(б). Умер в 1920-х годах, будучи СССРовским дипломатом.

В Соколове, погибшем в возрасте 25 лет, пропала чрезвычайно крупная сила. Он был неоспоримым лидером максимализма, знавшие его и через 20 лет не могли вспоминать его без восторга. Сын бедного крестьянина Саратовской губернии, он случайно, благодаря добрым людям, попал в агрономическое училище, где и примкнул к эсерам. Во время декабрьского восстания в Москве был заместителем командира боевых дружин большевика Литвина–Седого. Вдохновитель максимализма, организатор его боевой работы, он арестован 26 ноября 1906 г. и в ночь на 2 декабря повешен (10, 167–168). Революционное народничество потеряло с ним человека, потенциально не уступавшего Ленину или Троцкому…

Осенью 1904 г. Соколов с группой товарищей возвращается  в Россию и разворачивает здесь самостоятельную работу, формально будучи еще членом ПСР. В ходе революции 1905 г. от ПСР откалываются другие левооппозиционные группы, объединение которых с ядром «аграрных террористов» создало в 1906 г. ССРМ.

Одной из таких групп была «московская оппозиция», представлявшая большинство московской организации ПСР и выступившая против политического оппортунизма и организационного авторитаризма Московского Комитета партии. Московский комитет, руководимый неокантианскими студиозусами, ставшими в 1917 г. цветом правого эсерства (Фундаминский, Зензинов и т. п.), в декабре 1905 г. проводил курс на отсрочку восстания и практически ничего не сделал для его победы, пассивно самоустранился – в противоположность рядовым эсерам, героически сражавшимся вместе с большевиками. Именно после такого преступного бездействия МК ПСР и возникла «московская оппозиция», лидером которой был 24–летний Владимир Мазурин, бывший студент, революционер очень высокой пробы, герой декабрьского восстания (10, сс. 64–73). В складывании общероссийской максималистской организации в первой половине 1906 г. московская оппозиция сыграла чрезвычайно большую роль, однако она была разгромлена в июле–сентябре 1906 г. (Мазурин арестован 30 августа и повешен в ночь на 2 сентября), и к Учредительной конференции ССРМ от нее сохранились лишь немногочисленные остатки.

Кроме «аграрно–террористической группы» и «московской оппозиции», источником максимализма явилось также белостокское  революционное рабочее движение. «Сами максималисты считали Белосток родиной своего учения. Именно там, в среде белостокских рабочих, максималистская тактика (фабричный террор и экспроприации всех видов), стихийно развивавшаяся вместе с ростом революционного движения в течение 1904–1905 гг., увенчалась и осмыслилась теоретическими положениями максимализма» (15, с. 255).

Разумеется, к максималистам вошли и другие группы разнообразного социального и идейного происхождения (от демократической интеллигентской молодежи до рабочих и безработных и от народнических субъективистов до вчерашних социал–демократов).

Максималисты, откуда и происходит их самоназвание, считали русскую революцию революцией социалистической, имеющей непосредственной целью реализацию программы–максимум.

«Мы всегда говорили: на какой бы ступени общественно–хозяйственного развития страны ни застигла ее революция, каковы бы ни были степень концентрации и формы производства, организационные навыки – трудовой переворот, форма и глубина которого зависит от всей предыдущей истории и развития страны, возможен при победе революции, при переходе государственной власти в руки народа в лице его организованного меньшинства. С этой точки зрения не существует вопроса о том, где больше развит капитализм, где меньше» (13, с. 240).

С Нестроевым соглашался Энгельгардт:

«Великая революция нашего времени, в какой бы стране она ни произошла – отсталой или передовой – может быть только социалистической революцией, попыткой основания нового социалистического общества на место старого, капиталистического.

Это потому, что идея революции нашего времени есть идея социалистическая; другой идеи у современной революции не может быть, и если она отвергнет эту идею, то обессилит себя и не достигнет никаких серьезных результатов ни в каких отношениях» (13, с. 14).

Этими словами Энгельгардта хорошо выражается слабая сторона максимализма, субъективизм его общественной философии. «Идея революции нашего времени есть идея социалистическая» – как будто достаточно идеи, чтобы перевернуть мир, как будто идеям можно верить на слово, игнорируя вопрос, какие именно общественные силы выражаются через эти идеи и какой смысл они в них вкладывают! Все революции 20 века на Востоке происходили с идеями того или другого «социализма», что на деле ничуть не мешало им быть революциями буржуазными!

Наивный оптимизм максималистской философии, нельзя забывать, был выражением великой революционной эпохи, когда огромные массы трудового народа восстали добывать себе правду и волю и когда им, не пережившим еще разочарующих поражений, все казалось возможным. Соколов любил говорить: «Такой бы верой да нашим теперешним восставшим народом не только что сделать социальную революцию – весь мир перевернуть можно было бы» (14, с. 135).

Некоторые максималисты пытались основываться на историческом материализме. А. Биценко вспоминает, что в Мальцевской каторжной женской тюрьме «среди максималисток была одна самая обоснованная, прошедшая школу марксизма (сначала была социал–демократкой), оставшаяся в то время при «материалистическом понимании истории»; она обосновала свой максимализм среди многих источников, которыми умела прекрасно пользоваться, между прочим, ссылаясь и на теорию «перманентной революции» т. Троцкого» (4, сс. 546–547).

В брошюре 1919 г. «Максимализм и большевизм» Нестроев подтверждает, что «близко к нашей точке зрения в 1905 г. стоял Л. Троцкий» (13, с. 247).

Близость Троцкого и максимализма, проявившаяся в признании ими социалистического характера русской революции, отнюдь не означает, что они одинаково понимали этот социалистический характер.

Для Троцкого революция была социалистической как революция промышленного пролетариата, для максималистов – как революция всего трудового народа. Для Троцкого социалистический характер революции проявлялся уже в неизбежном осуществлении ею реквизиции предприятий, 8-часового рабочего дня и в государственных пособиях безработным. Для максималистов революция была социалистической, т. к. представляла собой всеохватывающий социальный переворот.

В ориентации революционного народничества на весь трудовой народ в отличие от ориентации марксизма исключительно на промышленный пролетариат принято видеть доказательство мелкобуржуазного характера народничества. Сейчас пришло время, однако, извлечь истину их того, что принято считать заблуждением.

Современный мировой капитализм в отличие от капитализма начала 20 века является не прогрессивным, а реакционным и гниющим общественным строем. Это выражается, в частности, в том, что группа промышленных рабочих в странах, завершивших свою индустриализацию, не только не растет, но даже сокращается. Разделение общества на огромное большинство фабрично–заводских рабочих, противостоящих ничтожной кучке магнатов капитала, не произошло и не могло произойти – и потому, что для сохранения капиталистической системы воспроизводства требуется существование всевозможных промежуточных групп, прикрывающих буржуя от пролетариев (промежуточных групп от учителей до ментов), и потому, что капиталистическая система из-за ограниченности рынков отнюдь не является способной к бесконечному росту динамической силой, но имеет свои пределы. В этом очень наглядно можно убедиться на примере современной России, где капиталистическая промышленность в 1990-е годы пережила грандиозный крах, после которого стабилизировалась на в 2 раза более низком уровне. Подъем конца 1990-х – начала 2000-х годов имеет исключительно конъюнктурный характер (за счет высоких цен на нефть на мировом рынке) и не сопровождается сколько–нибудь серьезной реорганизацией основной массы промышленного производства. Островки паразитического благополучия процветают в океане нищеты и упадка.

Гнило–застойный характер капиталистической экономики современной России проявляется, в частности, в том, что фабрично–заводские рабочие являются только меньшей частью класса пролетариев, окруженной огромной массой безработных, полубезработных, самозанятых, люмпен–буржуазии и т. п. Эта огромная масса была выброшена с предприятий во время великого краха 1990-х годов. При всех незначительных колебаниях ее численности, она не может быть рассосана растущей промышленностью (кроме как в случае новой империалистической войны) – т. к. растущей капиталистической промышленности не существует, рынок переполнен и расти некуда.

Эта огромная экспроприированная масса является частью пролетариата, однако не принадлежит к группе фабрично–заводских рабочих. Достучаться до нее революционерам намного сложнее, чем до промышленного пролетариата 100-летней  давности (из-за ее распыленности, практически полного исчезновения общинных традиций и т. д.), однако социалистическая революция в России точно так же невозможна без действия этой массы, как революция начала 20 века была невозможна без действия крестьянства. В революционное действие эти массы принесут не только свои предрассудки, но и свою великую беспощадную ненависть и свою не находящую в буржуазном строе применения инициативу.

Ситуация в России и прочей СНГовии – предельный случай, однако застойные тенденции преобладают во всем современном капитализме. Как их результат, мы видим, что ведущими силами аргентинской революции 2001 г. являются, во–1-х, разоренные мелкие буржуа, в основном из которых состоят «народные ассамблеи», а во–2-х, хронические безработные, образующие движение «пикетчиков». Внутризаводская борьба, захваты предприятий происходят только на мелких фабричках, где численность работающих не превышает 100–150 человек. Имеющие постоянную работу рабочие крупных предприятий являются не авангардом революции, а тянущим ее назад инертным хвостом.

При рассмотрении разнообразных стихийных протестов в современной России бросается в глаза, что мелочные торговцы (как мелкие буржуа, так и торговые пролетарии) ведут себя порой куда решительнее и радикальнее, чем промышленные пролетарии. Это объясняется, в частности, тем, что во время великого кризиса 1990-х годов с заводов в мелкую торговлю ушли наиболее психологически активные и инициативные, т. е. потенциально лучшие для революционной борьбы, люди, более способные к действию и протесту.

Мы не можем рассматривать в данной исторической работе вопрос, как революционерам искать пути к этим слоям. Но закрывать глаза на указанную проблему явилось бы страусиной политикой и привело бы к сдаче этих пролетарских групп в монопольное владение фашистов и прочих реакционеров…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ