Софья Перовская и Андрей Желябов

(К 125-летию 1-го марта)

Часть I

Часть II

Перовская. Выбор пути.

Софья Львовна Перовская родилась 1 сентября 1853г. Ее отец принадлежал к высшей аристократии, впрочем, не столь уж древней по происхождению. Перовские были младшей ветвью аристократического рода Разумовских, основатель которого, простой украинский крестьянский парень Алексей Розум за сто с небольшим лет до описываемых событий за певческие и иные качества приглянулся царице Елизавете, после чего из пастуха и певчего в церковном хоре стал мужем царицы и крупнейшим землевладельцем.

 

Впрочем, все это было дело достаточно давнее, и потомкам Алексея Розума к середине 19 века никто из их собратьев по классу не колол глаза за их происхождение. Отец Перовской делал успешную карьеру, и был сперва вице-губернатором в Пскове, а в 1865г. был назначен губернатором Петербурга. Пробыл он им недолго – до того, как в апреле 1866г. революционер – народник Дмитрий Караказов неудачно стрелял в царя. После этого петербургского губернатора за непринятие должных мер к охране его императорского величества отправили в отставку, куда он и направился, злой на весь белый свет.

 

Еще за несколько лет до этого, когда семья жила в Пскове, случилось довольно незначительное происшествие. Семьи псковского губернатора Муравьева и вице-губернатора Перовского жили по соседству, и во время одной из детских игр сын губернатора Коля стал тонуть в пруду, откуда, однако же, был вытащен Соней Перовской и ее братом. Этот эпизод был ничтожен сам по себе, но любопытен в свете рокового будущего, предстоящего всем этим детишкам, но еще неизвестного им. Через 20 лет Н. В. Муравьев станет обвинителем на процессе первомартовцев, подсудимой по которому будет С.Л. Перовская. Муравьев сделает свое дело с увлечением, и, не ограничиваясь естественным для царского прокурора требованием смертной казни для цареубийц, примется вдобавок обвинять их в безнравственности. Еще через 25 лет, в 1905г. он удалится на заслуженный отдых в Италию, получив от хорошо знавшего его известного русского юриста А.Ф. Кони малопочетную характеристику «мазурика и христопродавца», который «нагадив России, чем мог, убежал в критические моменты за границу, получая с русского народа (для которого он занимался фальсификацией правосудия) по 80 тысяч в год…» ( цит. по 10, с.114).

 

Почему свои становятся чужими, а чужие своими, почему жизненный выбор привел Перовскую на противоположную сторону баррикады с приятелем ее детских игр Муравьевым и соединил ее и в жизни, и в смерти с чуждым ей по классовому происхождению крестьянским сыном Желябовым? И как это согласуется с теорией о социальной обусловленности поведения человека?

Основатель русского марксизма Плеханов, начинавший свою деятельность как народник, писал, размышляя о парадоксе перехода выходцев из класса «ликующих, праздно болтающих» на сторону класса угнетенных:

 

«…Барином человек не родится, а становится. Чтобы он научился ограничивать свое поле зрения интересами эксплуататоров, нужно немало времени. Ребенку не так легко дается эта наука. «Барское дитя» первоначально просто общественное животное – Zoon politicon, - как выражается Аристотель. В качестве такового оно способно сочувствовать всем своим ближним, независимо от их общественного положения. Лишь постепенно, переставая быть «дитятей», оно научается смотреть с разных точек зрения на слугу и на барина; а когда оно научается этому, когда в его сердце укрепляются сословные предрассудки, оно … становится таким же барином, как другие. Но в исключительные эпохи – недалекие от момента крушения данного порядка – известная часть юных кандидатов на роль эксплуататоров не подчиняется этому общему правилу. Она состоит, разумеется, из наиболее отзывчивых индивидов» (22, т. IV, сс. 604-605).

 

Эпоха 1860-1870-х годов была такой исключительной эпохой, когда до крушения данного порядка было по историческим меркам недалеко – всего полстолетия. После поражения России в Крымской войне всем стало понятно, что прежние крепостнические порядки дальше существовать не могут, и что изменение существующей социально-экономической системы неизбежно. Борьба шла между сторонниками буржуазной модернизации сверху и сторонниками народной революции снизу. В силу положения России в системе мирового рынка модернизация сверху была возможна лишь за счет усиления, а не ослабления эксплуатации крестьянства и все попытки подобной модернизации вели не к уменьшению, а к увеличению зависимости России от мировой рыночной системы, периферийное положение в которой она занимала. Единственными реалистами были как раз крайние «утописты», считавшие, что единственное средство покончить с подобной зависимостью – это уничтожить мировую рыночную систему, не играть по старым иерархическим правилам, а начать историю заново.

 

По крестьянской реформе 1861г. крестьяне получили личную свободу от помещиков. Помещичью землю они не получили, а часть принадлежавшей им прежде земли даже и потеряли (т.н. отрезки). Более того. Если зависимость крестьян от помещиков ослабла, то усилилась их зависимость от самодержавного государства. Крестьяне были обложены непосильными налогами и выкупными платежами (за ту принадлежавшую им землю, которую батюшка-царь все-таки соизволил оставить у них), превышавшими обыкновенно крестьянский доход от земледелия. За недоимки, за неуплату непосильных налогов крестьян вплоть до 1904г. вполне на законных основаниях публично пороли розгами. Получаемые за счет безудержной эксплуатации крестьянства средства самодержавная бюрократия частично пожирала сама, частично передавала помещикам, частично же – в форме субсидий, казенных заказов и т.п. – перенаправляла русской буржуазии.

 

Русский капитализм с самого начала не развивался естественным путем снизу, а насильственно насаждался царским правительством сверху, русская буржуазия сама по себе была абсолютно бессильна без покровительства русского самодержавного государства. Именно поэтому она никогда не была по отношению к самодержавию революционна и очень редко бывала оппозиционна (если брать настоящую буржуазию, а не адвокатов, земцев и т.п. лиц либеральных профессий). Именно поэтому буржуазная демократия была в России невозможна. Связанность и взаимозависимость русского самодержавия и русского капитализма имели своим результатом тот факт, что невозможно было бороться против самодержавия, не борясь против капитализма. Еще со времен Герцена демократами в России были только социалисты – и только революционеры.

 

Капитализм в России был периферийным, зависимым капитализмом. Промышленный рост происходил за счет ограбления и нищеты деревни, фасад европейской цивилизации имел своей необходимой основой азиатский деспотизм. Противоречия накладывались на противоречия. Все это делало неизбежной великую, радикальную и беспощадную революцию. Чем кончится эта революция, сможет ли она вырвать Россию, а вместе с ней и остальной мир, из инферно эксплуататорской цивилизации, в 1860-е годы не мог предвидеть никто – ни Герцен, ни Чернышевский, ни Бакунин.

 

Одним из противоречий русского общества пореформенного периода была маргинальная, пограничная роль разночинной интеллигенции в нем. В целях модернизации и европеизации царизм волей-неволей должен был создавать интеллигенцию, в то же время эта интеллигенция не находила отвечающего ее естественным социальным потребностям места в данном обществе. О какой свободе мысли и слова, о каком человеческом достоинстве могла идти речь в системе самодержавного деспотизма, где взрослых крестьян публично пороли розгами, а студентов за чтение запрещенной книги ссылали в места, не столь отдаленные? Капиталистическая промышленность была развита недостаточно, чтобы суметь перекупить не за страх, а за совесть разночинную интеллигенцию, а политическая система ставила людей на их места не по их достоинствам, а по их происхождению, бюрократическим связям и т. п.

 

Видный деятель «Народной воли» Лев Тихомиров, позже ставший идейным ренегатом и искренне перешедший на сторону самодержавия, в своих воспоминаниях чернил и порочил всех своих товарищей былых времен, неизменно делая исключение для такого лидера «Народной воли», как Александр Михайлов, который, как указывал Тихомиров с грустью, «при других обстоятельствах мог бы стать великим министром и совершить великие дела на благо Родины».

 

То, что Михайлов (а вместе с ним и Желябов, Перовская и чуть ли не все их товарищи) при других обстоятельствах мог бы совершить великие дела на благо родины, а равным образом, всего человечества, - факт бесспорный. Вопрос лишь в том, захотел ли бы Михайлов, отнюдь не считавший, что благо родины совпадает с благом ее правительства, становиться министром этого правительства, а во-вторых, кто бы, даже если бы он это захотел, ему это позволил?

 

Высочайшие человеческие достоинства революционеров-народников вынуждены порою сквозь зубы признавать и современные историки, им и их делу отнюдь не симпатизирующие. Мышкин, Осинский, Михайлов, Желябов, Перовская, Ошанина были потенциальными революционными вождями чрезвычайно крупного масштаба, ничуть не меньшего, чем лидеры русских якобинцев 1917г. Ленин и Троцкий. Казненные царским правительством Виттенберг, Кибальчич, Ульянов были не успевшими развернуться гениальными учеными, и не зря Менделеев проклинал «проклятую русскую революцию», лишившую науку двух его лучших учеников – Николая Кибальчича и Александра Ульянова. Те из революционеров - народников, кто не погиб на виселице или в каземате, и успел хотя бы частично совершить в естественных науках то, что хотел совершить, сделали очень многое (примеры тому – Кропоткин, бывший, кроме всего прочего, крупным географом и биологом; ставший биохимиком народоволец Бах; наконец, додумавшийся, сидя 25 лет в Шлиссельбургской крепости, до делимости атомов народоволец Морозов). Сама эпопея единоборства небольшой группы революционеров со всем государственным аппаратом самодержавия была невозможна без того, чтобы эти революционеры во всех отношениях не превосходили своего врага на несколько голов. Не зря тот же Тихомиров, когда был еще не ренегатом, а народовольческим теоретиком и публицистом, сравнивал борьбу революционеров против самодержавия с войной вооруженного всеми достижениями современной техники небольшого отряда против огромной орды свирепых, но невежественных каннибалов – и подобная характеристика подтверждается поведением привлеченных в качестве экспертов к суду над первомартовцами профессоров артиллерии, которые с восторгом изучали конструкцию изобретенных Кибальчичем мин и бомб, и тяжко вздыхали, что правительство предпочтет казнить этого гения взрывотехники, а не привлечь его к работе на пользу русской армии. С точки зрения буржуазной теории элит можно было бы сказать, что происходил поединок настоящей элиты страны с правящей псевдоэлитой.

 

Революционеры – народники, однако, не считали себя «элитой», претендентами на роль новых господ - и не были таковыми на самом деле. Они видели в себе не элиту, предназначенную господствовать над народом, а авангард, передовой отряд армии народа, своей борьбой и гибелью прокладывающий путь к народному освобождению. Авангардистские настроения жертвенности за народное дело были в высшей степени присущи народникам, но элитизма, желания господствовать над народом они были лишены напрочь.

 

Разночинная интеллигенция, давшая основную часть активистов народнического движения, представляла соединение двух социальных потоков. Один шел снизу вверх, второй – сверху вниз. Интеллигентами-разночинцами становились и выходцы из низов сословного общества, и выходцы из его верхов. И те, и другие становились революционерами (хотя, ясное дело, революционерами становились отнюдь не все интеллигенты-разночинцы), но становились революционерами по разным мотивам. Теоретик народничества Михайловский, размышлявший над этой проблемой, писал, что кающиеся дворяне шли в революцию по мотивам совести, а плебеи, которым каяться было не в чем – по мотивам чести. Совесть – это нежелание господствовать и эксплуатировать, честь – нежелание, чтобы над тобой господствовали и тебя эксплуатировали. Случай губернаторской дочери Перовской – это весьма яркий образец мотива совести, случай крестьянского сына Желябова – весьма яркий образец мотива чести.

 

На самом деле, кроме таких ярких образцов, существовало множество случаев промежуточных, и что более толкало на путь революции сына захолустного священника Кибальчича или дочь такого же захолустного священника Якимову – совесть или честь – это вопрос нерешаемый. Деление двигавших идущими в революцию мотивов на мотив совести и мотив чести имеет условный характер, в реальности эти мотивы нередко переплетались…

 

Общество не состоит из классов, а делится на классы. Это различие имеет отнюдь не чисто терминологический характер. Утверждать, что общество состоит из классов – значит, считать классы замкнутыми и самодостаточными единицами, а выход из одного класса и переход на сторону другого – такой же невозможностью, как и вырастание на осинке апельсинок.

 

На самом деле, класс – не вещь, а процесс. Он непрерывно (пока не исчезнет) создается и воспроизводится, причем создается и воспроизводится не только экономическим механизмом данного общества, но и действиями людей, их политической и идеологической борьбой. Принадлежность к классу – это не неумолимая биологическая данность, подобная принадлежности к животному виду, а неустойчивое состояние, которое человек может принять, а может и отвергнуть (во всяком случае, попытаться отвергнуть) – либо для того, чтобы перейти в лагерь другого класса, либо для того, чтобы постараться уничтожить классовое деление вообще, выйти в другое – не классовое, а человеческое – измерение, что, собственно и было целью всех революций. Когда общество вступает в кризисный период, именно тогда становится очевидным, что классовая принадлежность – это не незыблемая данность, а неустойчивый процесс, именно тогда болячки общества с наибольшей остротой чувствуются как его низами, так и отзывчивыми к чужой боли отказниками от вхождения в верхи.

 

Люди не рождались и не рождаются помещиками или крестьянами, капиталистами или пролетариями, хотя рождались и рождаются в семьях помещиков, крестьян, капиталистов и пролетариев. Все это – социальные роли, чуждые людям и принудительно навязываемые им в процессе социализации и воспитания. Многие смиряются с навязанной ролью, некоторые отказываются от нее, чтобы бороться – насколько смогут – за бесклассовое человеческое измерение.

 

Следует подчеркнуть, что принудительно навязывается роль не только раба, но и роль господина. Прежде чем командовать, дети господ должны научиться подчиняться своим господам – отцам, и, поскольку господская система представляет собой сложную иерархию господ и всеми командует, но никому не подчиняется разве только высшее лицо в господской иерархии (царь или суррогат царя), то все остальные претенденты на роль господ должны, командуя низшими, уметь подчиняться высшим.

 

Ребенок, пока он еще не искалечен обществом, не хочет становиться ни господином, ни рабом. Он хочет стать человеком. У многих это желание давится в детстве, но иногда появляются белые вороны, у которых оно сохраняется до конца жизни – и жизнь их бывает обыкновенно недолгой и всегда – тяжелой.

 

В СССР правильно говорили, что «семья – ячейка общества», но при этом по понятным причинам забывали указывать обстоятельство, подчеркивавшееся автором изречения о «семье как ячейке общества» Энгельсом: в эксплуататорском обществе семья является клеткой, содержащей в концентрированном виде все мерзости и гнусности данного общества. Семейный (в большинстве случаев, хотя теперь, в отличие от 19 века, уже не в подавляющем большинстве, отцовский) деспотизм – это первый деспотизм, с которым человеку приходится иметь дело. Семья – первая школа рабства. За ней следует школа. Протест против семейного и отцовского деспотизма был нередко первым толчком, побуждавшим выходцев из привилегированного класса (в частности, Перовскую) к разрыву с этим классом и к революционной борьбе за бесклассовое общество.

 

При этом нужно указать еще на одно обстоятельство. Из семей, где домашний деспотизм имеет систематический и непрерывный характер, редко выходят революционеры. Непрерывный беспощадный гнет почти всегда либо ломает, либо уродует ребенка, превращает его либо в забитого трусливого зайчонка, либо в хищного и алчного претендента на роль самостоятельного деспота. Гораздо лучше обстоит дело там, где отцовский деспотизм носит нерегулярный характер, где отцы занимаются своими делами (карьерой, например) и обращают на ребенка свой норов лишь от случая к случаю. Ребенок между тем растет и крепнет, предоставленный самому себе и посторонним, неотцовским влияниям, и во время очередных проявлений отцовского норова все с большим недоумением задается вопросом: «А кто, собственно, этот человек, что ему от меня нужно и по какому праву он предъявляет ко мне какие-то претензии?». Когда ребенок вырастает в достаточной степени, происходит разрыв.

 

У народника Валерьяна Осинского, казненного в мае 1879г. в Киеве, отец был отставным генералом и в трезвом состоянии злодеем-деспотом не являлся, но проблема заключалась в том, что с течением лет он находился в трезвом состоянии все реже, а когда напивался, всегда избивал мать Валерьяна. Так продолжалось до тех пор, пока Валерьяну ни исполнилось 12 лет и во время одного из отцовских запоев он, взяв отцовское ружье, ни сказал "Ударишь мать – убью». Отец его был способен ценить благородные порывы, и хотя пить не бросил, бить жену перестал, а Валерьян именно с этого поступка пошел своим собственным путем, который через полтора десятилетия закончится на киевском эшафоте.

 

Как можно судить на основании имеющихся материалов, отец Перовской до увольнения с поста губернатора в 1866г. был поглощен деланием карьеры, после этого тоже не обращал особого внимания на детей, воспитанием которых занималась мать, к которой Перовская до смертного своего часа сохраняла огромную любовь и уважение. Отец после снятия с поста губернатора увидел, что его средств не хватает на привычный ему аристократический образ жизни, поэтому в целях экономии отправил семью в имение Кильбурун в Крыму, где Софья Перовская и прожила с матерью и братом три последующие года. Ее будущая подруга Александра Корнилова, с которой Перовской предстоит проделать первые шаги на революционном поприще, вспоминала:

 

«…мы обе росли в замкнутой и простой семейной обстановке, нарядами никогда не увлекались, на вечера и по гостям не ездили, танцев и в детстве не любили. Варвара Степановна, мать Сони, светской жизни не любила, и, живя еще в Петербурге, уезжала на лето к знакомым помещикам в деревню, где предоставляла девочке свободно играть и бегать с братьями, не муштруя их во имя правил приличия, не развивая в них любви к нарядам и светским развлечениям. В Кильбуруне, живя в полном уединении и пользуясь библиотекой деда, Соня много читала, усердно занималась сама по учебникам и благодаря этому выработала способность к самостоятельному труду. Большое влияние на ее развитие тоже имел брат, Василий Львович, учившийся в Технологическом институте. Когда Соне исполнилось лет 15, он стал привозить сочинения Писарева, Добролюбова, Чернышевского, Бюхнера и др. Книги эти читали обыкновенно вместе, в присутствии матери, которая постепенно тоже проникалась новыми идеями и отрешалась от старого миросозерцания. Страстные проповеди Писарева, сочинения Сеченова, Бюхнера быстро разрушали религиозные традиции, не унижая нравственной высоты учения Христа, а обаятельность его личности как мученика за идею любви к человечеству подготовляла к страданию «за великое дело любви». Стихотворения Некрасова, беллетристические произведения Тургенева, Успенского, Златовратского развивали любовь к народу, вызывали желание облегчать его страдания, прийти на помощь его невежеству. Роман Чернышевского заставлял искать разрешения вопроса «Что делать»? Вера Павловна как личность в юном возрасте интереса не представляла, но деятельность ее находила много последовательниц. Сильное впечатление производил ригоризм Рахметова и влияние его было заметно в лучших представителях нашего поколения. Наконец, Бокль с его основательной научной аргументацией о влиянии просвещения на историю цивилизации, идеи Милля о женском вопросе – будили мысль, увлекали на путь умственного развития для выработки «критически мылящей личности», для работы на пользу страдающих и угнетенных…

 

…от 13-летнего до 16-летнего возраста Соне пришлось учиться самостоятельно и вести самый простой и замкнутый образ жизни… В 1869г. Кильбурун был продан, и явилась необходимость всей семье жить в Петербурге. Одаренная хорошими способностями и навыком к самостоятельному умственному труду, Соня горячо стремилась приняться за систематическое учение и потому с радостью покинула Крым» (6, сс. 118, 117).

 

На пароходе она познакомилась и подружилась с молодой девушкой из небогатой семьи, Анной Вильберг, которая ехала в Петербург учиться. Через год дружба с Вильберг и станет той соломинкой, которая приведет к разрыву Перовской с отцом и с господским миром вообще.

 

В русские университеты женщин тогда не принимали, но уже существовали женские курсы, на которые и поступила Соня. Летом 1870г. ее отец с матерью и старшей сестрой уехали за границу, а младшую дочь все в тех же целях экономии оставили одну. Она усиленно занималась естественными науками, химией и математикой (по утверждению Корниловой, у нее были большие математические способности), а также общественными науками. Общественные дела по понятным причинам с неизбежностью входили в сферу интересов думающих молодых людей России тех лет. Как увлечение общественными интересами иногда на первых порах выглядело, можно судить по воспоминаниям Корниловой:

 

«…По поводу франко-прусской войны встретилось у нам разногласие: я стояла за французов, а Соня была на стороне немцев, считая французов народом легкомысленным и слишком склонным к амурам (П.А. Кропоткин и другие занесли в свои воспоминания, с каким презрением позже она относилась к «бабникам»). После провозглашения республики Соня изменила свое отношение» (6, с.118).

 

Улыбнувшись по поводу такого странного обоснования политической позиции во франко-прусской войне, не будем забывать, что этой очень серьезной и искренней девушке было всего 17 лет.

 

Между тем из-за границы приехал отец и как-то раз случайно увидел пришедшую к его дочери в гости уже известную нам Анну Вильберг. Аристократическая спесь взыграла, и экс-губернатор потребовал от дочери, чтобы она не превращала его дом в притон для стриженых нигилисток. Соня спокойно ответила, что в таком случае она уходит из дому и просит только, чтобы отец выдал ей паспорт (паспортная система тогда несколько отличалась от современной), в ответ на что услышала «А может, тебе и желтый билет сразу выписать?». После этого она хлопнула дверью и ушла к Корниловой и Вильберг, а через некоторое время должна была уехать в Киев, так как отец развернул ее поиски не на шутку.

 

Взбешенный непослушанием дочери, пожелавшей жить так, как она хочет, а не так, как угодно ему, отставной губернатор потребовал от петербургского градоначальника, чтобы тот арестовал его сына Василия, находившегося в очень дружеских отношениях с сестрой, и допросил его, где скрывается эта последняя. Тут не выдержала мать, Варвара Степановна, и заявила, что если арестуют сына, то пусть и ее арестуют вместе с ним. Вся эта кутерьма занимала пустую жизнь отставного сановника, однако сильно расстроила его здоровье, и врач дал ему единственно разумный совет: выдать дочери паспорт и махнуть на нее рукой. Так и было сделано, после чего бывший петербургский губернатор исчезает из жизни своей дочери – и из нашего повествования тоже.

 

Вернувшись в Петербург, Соня поселяется в коммуне. Как пишет Корнилова, «коммунами назывались общие квартиры, где жили студенты или курсистки. Материальное положение живущих было не одинаково, но все получаемые средства поступали в общее пользование. Главным принципом такой жизни была взаимопомощь, как того требовала этика нашего поколения. Вообще, коммуны эти, значительно удешевляя жизнь, помогали сближению молодежи между собой… Кроме того, они давали возможность применять идеи социализма на практике в своей личной жизни, не различая в кругу товарищей между твоим и моим и живя в обстановке не лучшей, а даже худшей, чем у заводских рабочих. Особенно важное значение имели коммуны для женщин, приезжавших из провинции. Нередко ехали они учиться без всяких средств к жизни, порвав семейные связи со своими, подчас богатыми и знатными, родственниками. Все, конечно, рассчитывали найти работу, но без знакомств и связей это редко кому удавалось. Многие могли бы тогда погибнуть, если бы не спасала взаимопомощь в коммунах…» (6, с.119).

 

Весной 1871г. неформальный женский кружок самообразования, куда входили Перовская, Корнилова, Вильберг и др., сближается с кружком Натансона и Чайковского, который ставил на тот момент своей целью вести пропаганду среди учащейся молодежи. Так возникает организация, сыгравшая огромную роль в народническом движении, организация. не имевшая собственного самоназвания, и называемая обыкновенно либо Большим обществом пропаганды (как окрестили ее царские прокуроры) либо чайковцами (Чайковский не был лидером этой организации, вообще не признававшей революционного генеральства, однако он отвечал за контакты ее с другими революционными кружками, которые и стали, простоты ради, называть представляемую им организацию «чайковцами», откуда это название и перешло в историческую науку)

 

Чайковцы. Идеология народничества.

 

Начало будущей организации чайковцев было положено жаркими дискуссиями, которые в 1869г. вел студент-медик Марк Натансон с приехавшим из Москвы народным учителем и фанатичным революционером Сергеем Нечаевым. Нечаев утверждал, что народ готов к восстанию, которое вспыхнет никак не позже, чем через год, поэтому незачем заниматься никакой приготовительной работой, а нужно немедленно идти бунтовать народ. Натансон возражал ему, что народ вообще и русский крестьянин в первую очередь к восстанию скорее всего не готов и, кроме того, о том, каковы реальные настроения и чаяния народа радикальное студенчество просто не знает, поэтому необходим длительный период подготовительной работы.

 

Дискуссии в Петербурге Натансон выиграл, а Нечаеву спустя какое-то время удалось создать в Москве организацию «Народная расправа», деятельность которой завершилась убийством несправедливо заподозренного в предательстве студента Иванова. После раскрытия этого убийства «Народная расправа» была разгромлена, а Нечаев эмигрировал за границу, откуда в 1872г. был выдан царскому правительству.

 

Реальный Нечаев не имел ничего общего с той карикатурой на него, которую нарисовал Достоевский в «Бесах». У этого сына бедного ремесленника была одна страсть, ради которой ему абсолютно было не жаль ни себя, ни кого-либо еще – ненависть к эксплуататорскому строю, к миру богатых и довольных паразитов, жирующих за счет пота и крови угнетенных и обездоленных.

 

Ненависть к эксплуататорам необходимо присуща каждому революционеру, однако без сострадания к угнетенным и без политического разума, на одной ненависти, далеко не уедешь.

 

Отсутствие политического разума привело к тому, что Нечаев действовал из абсолютно ложной перспективы немедленного крестьянского восстания и пытался создать боевую сплоченную организацию, когда условия для этого не созрели, когда была необходима долгая подготовительная работа. Создавать организацию Нечаеву пришлось из людей в значительной части случайных. Как писала одна хорошо его знавшая предательница, он вообще не интересовался людьми, а потому в них не разбирался. Увидев, наконец, что «Народная расправа» представляет все, что угодно, но никак не вожделенную революционную партию, он решил сплотить ее кровью несчастного студента Иванова.

 

Нужно сказать еще об одной важной черте Нечаева. Он апеллировал к худшим качествам людей, а не к их лучшим качествам. Все другие революционеры и потенциальные революционеры были для него не равными товарищами, а объектом, который с помощью разных хитростей нужно было тащить в революцию – не в ту революцию, которая могла быть на самом деле, а в ту, которая нужна была Нечаеву. Отсюда вытекала тактика постоянных обманов, преувеличения собственных сил, намеков на стоящую якобы за Нечаевым грандиозную всемирную революционную организацию.

 

Нечаевец Алексей Кузнецов, непосредственно участвовавший в убийстве Иванова и пошедший за это на каторгу, в 1920-е годы, в глубокой старости писал:

 

«…несмотря на то, что Нечаевым было поругано и затоптано то, чему я поклонялся, несмотря на то, что своей тактикой он причинял огромные нравственные страдания, - я все же искренне преклоняюсь перед Нечаевым как перед революционером» (6,с.129).

 

Мы увидим еще, как закончилась жизнь Нечаева и почему он, как фанатичный революционер был достоин уважения даже со стороны тех, кто не может одобрить его методов. Но предложенный им путь был абсолютно тупиковым, и русское народничество никогда не достигло бы своей нравственной высоты и своих практических результатов, если бы пошло по этому пути. Правильным был путь, предложенный Марком Натансоном и его товарищами.

 

Вспоминает Корнилова:

 

«Летом 1871г. в окружном суде разбирался процесс нечаевцев; суд был гласный, и подробные отчеты печатались в газетах. С большим интересом мы следили за делом, и некоторым удавалось попасть на заседания суда. Программа Нечаева, иезуитская система его организации, слепое подчинение ее членов какому-то неведомому центру, ничем себя не проявившему, - все это вызывало отрицательное отношение к нечаевщине. Вместе с тем возбуждалось стремление создать организацию на основе близкого знакомства, взаимного доверия, симпатии и равенства всех членов, а главным образом, на основе высокого нравственного развития» (6, с.121).

 

Именно на этих началах и был создан кружок «чайковцев». Другой его активист, Николай Чарушин, вспоминал:

 

«Ни устава, ни писаной программы у кружка не было. Людей объединяла лишь общность настроения и взглядов по основным вопросам при полной свободе мысли, самоотверженная преданность делу и прежде всего высота нравственного уровня. Базируясь на таком прочном фундаменте, кружок и не нуждался ни в каких формальностях, отсюда же и вытекали те совершенно исключительные взаимоотношения, которые выделяли этот кружок среди других организаций, и то влияние, каким он пользовался среди учащейся молодежи и в радикальных кругах» (6, с.286).

 

Предатель Низовкин в своих показаниях так охарактеризовал чайковцев:

 

«Между ними нет ни старших, ни младших – все равнозначущи, и каждый действует сообразно обстоятельствам, хотя образ действия их носит на себе характер какого-то странного единства, ибо они ведут и всегда преследуют одну и ту же цель…»(27, т.1, с.247).

 

Характерными чертами морального и идейного облика чайковцев были единство слово и дело, высокое товарищеское доверие и непримиримая враждебность ко всем проявлениям «революционного генеральства», т.е. к поползновениям кандидатов в вожди и вождики считать революцию своей личной собственностью. В кружок принимали только единогласно, товарищеская сплоченность, без которой невозможно общее дело, была важнее формального роста численности организации.

 

Из кружка «чайковцев» вышло много замечательных людей. Прежде всего нужно сказать о Марке Натансоне. Он был арестован в 1872г. и сослан, после освобождения в 1875г. был создателем «Земли и воли», однако и на этот раз был арестован еще до того, как работа созданной им организации успела по-настоящему развернуться. На этот раз он пробыл в тюрьме и в ссылке более 15 лет, и вернулся в Европейскую Россию уже в другую эпоху. Он попытался создать т.н. «Партию народного права», но был вскоре арестован и в этот раз. После освобождения в начале 20 века эмигрировал за границу и стал одним из руководителей Партии социалистов – революционеров. В первую мировую войну занял интернационалистские антивоенные позиции, а в 1917г. оказался чуть ли ни единственным из доживших до этого времени крупных деятелей народничества 1870-1880-х годов, кто был на стороне Советской революции против Учредительного собрания. В начале 1918г. он стал одним из лидеров Партии левых эсеров, а после ее раскола оказался в той ее части, которая хотела сохранить союз с большевиками. Умер Натансон в возрасте 70 лет в 1919г. Его жизнь охватывает полвека самоотверженной революционной борьбы и достойна самостоятельного изучения.

 

В кружке «чайковцев» кроме Перовской начинали свою революционную деятельность такие люди, как великий теоретик анархизма (а кроме того – географ, биолог и историк) Петр Кропоткин, как революционный писатель и публицист Сергей Кравчинский, как отошедший позднее от активного участия в революционном движении и ставший известным этнографом Дмитрий Клеменц, как остававшийся до своей смерти в 1910г. революционером-народником историк и экономист Леонид Шишко. Не все успели сделать все, что могли бы сделать. На царской каторге погиб осужденный по процессу 193-х бывший офицер Дмитрий Рогачев, вместе со своим другом Кравчинским первый из чайковцев начавший агитацию в крестьянстве. Еще до суда умер в тюрьме замечательный юноша Михаил Купреянов.

 

Нравственный задел, данный чайковцами всему последующему революционному движению был очень велик, без этого задела не было бы всего дальнейшего революционного движения в России, во всяком случае, оно не достигло бы той моральной высоты, которая завоевала ему уважение со стороны честных людей во всем мире.

 

Первоначально кружок чайковцев вел пропагандистскую работу среди учащейся молодежи, распространяя литературу – преимущественно легальную, хотя и не одобряемую правительством. Как справедливо считали чайковцы, прежде чем убеждать других, нужно по-настоящему знать то, в чем ты убеждаешь.

 

Однако пропаганда среди молодежи была делом необходимым, но недостаточным, и вскоре, по инициативе Перовской, Кропоткина и Кравчинского, к ней добавляется пропаганда в рабочем классе. Советский историк Н.А. Троицкий так писал о результатах этой пропаганды:

 

«Все, что мы знаем о «рабочем деле» чайковцев, позволяет заключить, что в начале 1870-х годов, когда рабочее движение в России только зарождалось, народники, и в первую очередь чайковцы, играли основополагающую роль в идейном и нравственном воспитании кадров рабочих-революционеров. Выступать от имени класса с самостоятельными политическими требованиями рабочие могли лишь после того, как приобрели достаточную общетеоретическую подготовку, способность критически осмысливать общественные явления и разбираться в динамике революционных переворотов, т.е. все то, что давала им народническая пропаганда» (33, сс.225 – 226).

 

Учеником чайковцев был ткач Петр Алексеев, в 1877г. выступивший со знаменитой речью на суде: «… подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах» (3, с.540).

 

Также учеником чайковцев был слесарь Виктор Обнорский, который в 1878г. станет лидером Севернорусского рабочего союза, при этом большую часть ядра данной организации составляли рабочие, прошедшие школу чайковцев.

 

Следует указать, что у чайковцев, кроме основного кружка в Петербурге были находившиеся с ним в федеративных отношениях кружки в Москве (в нем начинал свою революционную деятельность народоволец Морозов), в Одессе (участником его был молодой Андрей Желябов), в Киеве и т.д. Также следует указать, что революционное движение первой половины 1870-х годов было чрезвычайно далеко от типа централизованной партии и представляло собой своеобразный кружковый мир, причем революционные кружки, при надобности взаимодействуя и сотрудничая друг с другом, в основном действовали каждый на свой страх и риск и занимали по многим вопросам различный позиции – от ориентации на немедленное крестьянское восстание до тактики преимущественного занятия долгой теоретической самоподготовкой.

 

Чего хотели все они? Какие мотивы ими двигали? Каково было их мировоззрение?

 

Народоволец А.В. Прибылев вспоминал:

 

«…еще задолго до чистой науки, до Маркса и его экономического обоснования социализма я и мои сверстники были социалистами. Но мы воспринимали социализм тогда не как науку, а как этическую систему, как нечто от веры, от религии. И в частности, я первоначально становился социалистом в силу властно преобладавшего во мне этического требования социальной справедливости, и только уже много позднее к этому присоединилось научное экономическое обоснование этой системы» (6, с.191).

 

Народоволец Михаил Фроленко:

 

«…много дало мне евангелие. Тут я глубоко впитал в себя и то, что надо крепко стоять за други своя и не пожалеть души своей ради них, что правды ради должно претерпеть и битье, и изгнание, даже смерть. Люби други, как сам себя; не пожалей для него и последней рубахи; остави мать, отца ради правды, т.е. ради революции. Вот что дало чтение евангелия… И я, если пошел в революцию, то могу сказать, что сделал это я главным образом под влиянием учения евангелия – нагорной проповеди. Она-то и помогала «вольным духом» пропитаться» (6, с.268).

 

Народоволка Вера Фигнер:

 

«Должна сказать, что стать на сторону революции и социализма меня подвинуло не только чувство социальной справедливости, но, быть может, в особенности жестокость подавления революционных движений правящим классом» (6, с.246). 

 

Заметим, что возмущение жестокостью правящих классов является на самом деле составной частью чувства социальной справедливости, и что возмездие, готовность отомстить угнетателям за страдания угнетенных – это необходимая, хотя и не единственная составляющая этической позиции революционера.

 

Этикой, стремлением к социальной справедливости народническое движение не исчерпывалось, хотя без этики оно было бы невозможно. У него была своя общественная теория, отличающаяся во многом от теории марксистского социализма. Народники признавали заслуги Маркса как революционера и как выдающегося критика экономической системы капитализма, однако не выделяли Маркса из общего ранга современных западных социалистов.

 

Советские учебники истории традиционно считали крупнейшими теоретиками народничества Бакунина, Лаврова и Ткачева. На самом деле Петр Никитич Ткачев, первым в России заявивший о себе как о стороннике исторического материализма, но, используя этот метод, сделавший отличный от марксистского вывод о качественном своеобразии российского общества и государства и о возможности и необходимости захвата власти революционной партией, не был народником, поскольку не верил в возможность народной революции, ориентация на которую была краеугольным камнем народнической системы. Действовавшие в России революционеры-народники, за единичными исключениями, не считали его своим. Ткачев был крупным революционным мыслителем, достойным особого изучения, но от народничества он стоял особняком.

 

Взгляды и личность Бакунина оказали огромное влияние на народническое движение, но не могут быть в полной мере отождествлены с этим последним. Бакунин умер в 1876г., причем после опыта неудачного сотрудничества с Нечаевым он мало занимался революционным движением в России, сперва с головой уйдя во французскую и итальянскую революцию, а в последние два года жизни отойдя из-за тяжелой болезни от практической деятельности вообще. Но в начальный этап народничества влияние на него бакунинского примера и бакунинских взглядов было огромным.

 

Революционное народничество сражалось в период смены двух эксплуататорских систем – аграрного феодального общества и общества индустриального капиталистического. Власть старых господ над трудовым народом уже утратила свой тотальный и всеохватывающий характер, а власть новых господ еще не успела приобрести таковой. Все перевернулось, и старые несправедливые порядки потеряли свою незыблемость из-за дряхлости, а новые несправедливые порядки, только еще устанавливавшиеся, не могли считаться незыблемыми именно из-за своей новизны и неустойчивости. Все казалось возможным. Вот как описывает данную ситуацию старый марксистский биограф Бакунина Ю. Стеклов:

 

«…Если когда-либо и могла возникнуть надежда на непосредственный переход от феодально – помещичьей реакции к трудовому режиму, к полному социально – политическому освобождению трудящихся масс, так это именно в момент перелома, когда рвущееся из старых докапиталистических оков буржуазное общество, расшатывая основы старого порядка, само находилось еще также в периоде возникновения, не успело прочно встать на ноги и организовать свои силы для борьбы на два фронта – с социальными элементами старины и с готовящимся выступить на историческую арену рабочим классом. Колоссальная историческая фигура Бакунина и была стихийным выражением этого критического перехода от добуржуазного режима к буржуазному, той социальной, политической и идейной неустойчивости, которая вызывалась этим кризисом, поражением старого господствующего класса и слабостью (как оказалось, только видимой) нового командующего класса, теми смутными, но грандиозными надеждами, которые порождались хаотическим брожением этого переходного периода, стоявшего на рубеже двух исторических эпох. Было от чего закружиться голове, особенно такой горячей, как бакунинская…» (30, ч.1, сс.211 – 212). 

 

Дело не в том, что кружились чьи-то горячие головы. Трудовые массы, вчерашние крепостные, а ныне полукрестьяне - полупролетарии, если начинали задумываться над своим положением, не видели причин, по которым им, если удастся скинуть со своей шеи старых господ, следовало бы сохранять на этой шее господ новых. Тем более не могли видеть таких причин революционеры-разночинцы, со всеми на то основаниями считавшие себя авангардом, передовым отрядом трудящихся масс – отрядом, который первым вступил в бой с врагом и должен продержаться до подхода основной армии.

 

Фундаментальной идеей революционного народничества была концепция русской революции как революции двойной, направленной одновременно и против самодержавия, и против капитализма (в собственной терминологии народников, революция против самодержавия называлась революцией политической, революция против капитализма – революцией экономической). Эта концепция сохранялась у подавляющего большинства народников до эпохи «Народной воли» включительно, сместился лишь акцент – если в первой половине 1870-х годов считалось, что экономическая революция, покончив с капитализмом, заодно покончит и с самодержавием, то, по мнению народовольцев, свержение самодержавия станет смертельным ударом и по капитализму.

 

Недоверие к чисто политическим (т.е. к буржуазным) революциям народники получили от опыта западноевропейских революций 18-19 веков, революций, в которых рабочие и крестьяне сражались и умирали лишь для того, чтобы прежних господ сменили новые господа. Этот опыт был обобщен для России прежде всего Чернышевским и Бакуниным, которые показывали гнилость и ущербность российского либерализма и необходимость для сторонников трудящихся классов быть не охвостьем у либералов, а самостоятельной революционной силой.

 

Публицистика революционного народничества первой половины 1870-х годов содержит замечательную критику парламентского лицемерия и отстаивает недопустимость для революционеров играть по парламентаристским правилам, установленным буржуазией. Подобные мысли (содержащиеся например в работе Кропоткина «Должны ли мы заниматься рассмотрением будущего строя»?) сохраняют свою актуальность и по сей день. С переходом революционного народничества к непосредственной борьбе с самодержавием были связаны не только (м. б, даже не столько) приобретения, но и потери – антипарламентаризм к эпохе «Народной воли» исчез не до конца, но все-таки в основном исчез.

 

Огромное влияние на народничество оказал моральный пример Бакунина, его ориентация на непосредственное революционное действие, единство слова и дела. Подобная ориентация на непосредственное действие часто вела к неудачам и провалам, но она же, по позднейшему свидетельству Плеханова, удерживала бунтарей-бакунистов от застоя, толкала их вперед. Не случайно первыми начавшие вооруженную борьбу с самодержавием революционеры Киева и Одессы были в большинстве своем выходцами из бакунистских бунтарских кружков.

 

Если Бакунин был агитатором, бунтарем и заговорщиком, то Лавров по всему складу своего характера являлся кабинетным ученым (начав в конце жизни писать фундаментальную «Историю человеческой мысли», он подошел к этому исследованию с должной основательностью, в результате чего успел написать только первый том, охватывающий период… от первичной газовой туманности до превращения обезьяны в человека!). Это не означает, что Лаврова можно недооценивать. Как мыслитель, он был сильнее, радикальнее и оригинальнее, чем его изображали в популярных учебниках истории. Именно ему принадлежат замечательные слова:

 

«Боевой клич рабочего социализма заключается, как известно, в двух формулах:

 

Прекращение эксплуатации человека человеком.

 

Прекращение управления человека человеком.

 

…неосуществимость второй формулы влекла бы за собой и неосуществимость первой…

 

…обе формулы, заключающиеся в боевом крике рабочего социализма, одинаково достижимы…общежитие, построенное по началам рабочего социализма, может устранить управление человека человеком, … Государственный элемент в будущем обществе, когда это общество вполне проникнется началами рабочего социализма, может не только дойти до известного минимума, но может и вообще совершенно исчезнуть. Вовсе не будет существовать какой-либо – меньшей или большей – доли общества, которая была бы поставлена в возможность при каждом случае навязать свою волю остальной доле общества, следовательно, не будет класса управляющего и класса управляемого» (13, т. IV, с. 257; см. также 34, сс. 430 - 431).

 

У Лаврова можно найти и другие замечательные идеи, сохраняющие актуальность и по сей день:

 

«Социализм в настоящую минуту имеет перед собой задачу спасения общества от грозящего ему разложения во всеобщей конкуренции, во всеобщей борьбе всех против всех…» (13, т. IV, с. 251).

 

«Аффект и убеждение суть могучие начала, побеждающие личный интерес. Буржуазный порядок потому именно проповедует теорию господства личного интереса, что он выработал и развил аффект жадности богатства, который подавил все другие аффекты» (13, т.IV, с. 144).

 

«Государственная власть, в чьих бы руках она ни была, враждебна социалистическому строю общества. Всякая власть меньшинства есть эксплуатация. Диктатура не может быть ничем иным. Мы не можем признать программу революции в пользу диктатуры равнозначной с программой социальной революции» (13, т. III, с. 361).

 

«Борьба за самостоятельность той или другой государственной территории – это бесцельная трата сил для масс, которые будут подавлены и эксплуатированы всякой государственной властью при настоящем порядке…Единственная независимость, за которую стоит и следует бороться – это независимость труда от всех стесняющих его хищнических элементов» (13, т. IV, c. 96).

 

«Каковы бы ни были другие приемы социальной революции, одно бесспорно: она должна начаться немедленным и неуклонным обращением всякого имущества, частного, государственного и имущества групп в имущество общее. Уступки тут невозможны, существование рядом, даже временное, социалистического строя и частной собственности представляет самую грозную опасность для нового социалистического строя, т.к. на другой же день после революции проснутся старые привычки и влечения монополии и хищничества…» (13, т. IV, с. 308)

 

«Между новым и старым порядком мира быть не может. Где бы в первую минуту ни остановилась социальная революция в своих успехах, она должна немедленно для собственной обороны бросить эмиссаров социальной революции за пределы своего развития, должна действовать наступательно отрядами, высылаемыми через границу далее и далее, чтобы территория рабочей России, на которой будет воздвигаться здание рабочего социализма, была сейчас же опоясана пространством взволнованным и волнующимся; чтобы как можно далее за пределами нового общества враги были заняты внутренними беспорядками и опасениями…» (13, т. IV, с. 334).

 

Не случайно в начале 20 века эсеры – максималисты, протестуя против чисто политического терроризма, ведущего к либеральному вырождению, в числе своих предшественников указывали и Лаврова.

 

Лавров умер в 1900г. В тяжелые для революционного народничества 1880-1890-е годы, когда значительная часть легальных народников тешилась фантазией о возможности союза с самодержавием против буржуазии, а многие подпольщики и эмигранты (среди последних в т.ч. Кравчинский) фантазировали о союзе с либералами против самодержавия, Лавров вместе с находившейся в эмиграции Марией Ошаниной – единственной из оставшихся на свободе героев Исполнительного комитета «Народной воли» и вместе с боровшейся в подполье в 1892 – 1896гг. «Группой народовольцев» отстаивал неурезанную программу революционного народничества – программу революции и против самодержавия, и против капитала.

 

На народническое движение 1870-х годов наибольшее влияние оказала изданная легально работа Лаврова «Исторические письма». Именно в ней с наибольшей последовательностью была сформулирована еще одна ключевая идея народничества – идея долга интеллигенции народу. Интеллигенты, получившие знания за счет народного труда, должны передать эти знания народу и содействовать тем самым его освобождению – так можно коротко сформулировать эту мысль.

 

Если Ткачев стоял особняком от народнического движения, а Бакунин далеко не полностью совпадал с этим последним, то крупнейшим из теоретиков народничества, наряду с Лавровым, был Михайловский. В последнее десятилетие своей жизни Михайловский полемизировал с ранними русскими марксистами, поэтому в советской историографии отношение к нему было весьма прохладным.

 

Бакунин, Лавров и Ткачев были революционерами – эмигрантами, Михайловский до конца жизни являлся сотрудником легальных радикальных журналов (хотя сотрудничал с революционным подпольем и писал статьи для народовольческой прессы). В легальных журналах он не мог делать прямым текстом все политические выводы, но на этих статьях точно так же воспитывались молодые революционеры, как воспитывались они и на легальных статьях Чернышевского. Михайловский давал народничеству цельное мировоззрение, пункты сходства и различия которого с мировоззрением Маркса представляют значительный интерес.

 

В молодые годы Михайловский был очень дружен с одним из гениальных юношей мира русской революции, с умершим в 24 года биологом и социологом Николаем Ножиным. Главную идею Ножина Михайловский воспринял, обосновал и пропагандировал до конца своей жизни. Со значительным неодобрением советские историки излагали эту идею так:

 

«В существовании классов, в социальном разделении труда… Ножин видел главный источник бедствий человечества. Имея в виду прежде всего отделение умственного труда от физического, он ошибочно выводил только из данного процесса возникновение классов, классового, эксплуататорского общества» (29, с. 157).

 

«Для Ножина человеческое общество до сих пор шло, из-за разделения труда, по пути разложения, т.к. разделение труда – это «явление патологическое, т.е. источник болезней»… Он критиковал тех, кто видит источник зла в несправедливом распределении богатства, а не в разделении труда, и в социализме видел «ребяческую наивность» или «хитрую уловку эксплуататоров», будучи сторонником индивидуалистического анархизма» (36, сс. 214 – 215).

 

Восприняв идею Ножина, Михайловский ярче и сильнее большинства других социалистов подчеркивал, что сущность социализма состоит именно в уничтожении разделения труда. 

 

Против утверждений буржуазных либералов, будто социализм означает подавление человеческой личности, Михайловский доказывал и доказал, что человеческая личность подавляется именно капитализмом, превращающим человек в винтик машины по производству прибылей, в «палец от ноги». Борьбе за существование, как приспособлению человеческой личности к окружающей среде, Михайловский противопоставил борьбу за индивидуальность, борьбу за приспособление социальной среды к неурезанным потребностям человека. Из винтика общественной системы, из покалеченного разделением труда изготовителя одной двенадцатой булавки (любимый пример Адама Смита) человек должен стать разносторонней целостной личностью, способной к развитию и умеющей делать все то, что делают другие люди.

 

Прототип такой разносторонней личности Михайловский видел в русском крестьянине-общиннике, еще не ставшим рабом разделения труда. Однако русский крестьянин, представляя высший тип человеческой личности, в то же время представляет невысокую степень этого высшего типа. Каждый крестьянин знает и умеет все то, что знают и умеют другие крестьяне, однако их знания находятся на очень низком уровне. Задача состоит в соединении науки и труда, революционной и интеллигенции и крестьянства, соединении, которое сделает возможным непосредственный переход высшего по сравнению с фабрикуемыми капитализмом калеками крестьянского человеческого типа на высокую степень развития.

 

Деятельность народнических экономистов (самыми крупными из них были Воронцов и Даниэльсон) приходится на более поздний период. Здесь достаточно подчеркнуть, что большинство из них (исключением был Воронцов) не отрицали факт развития капитализма в России, но, в полемике с марксистами, подчеркивали, что капитализм не развивается в России сам собой, но насаждается из внешнеполитических соображений самодержавным государством и развитие его происходит за счет нещадной эксплуатации и разорения русского трудового народа вообще и крестьянства в особенности. Народнические экономисты подчеркивали зависимость русской буржуазии от самодержавия, и именно из их анализа следовал вывод о невозможности в России чисто буржуазной революции.

 

 

 

Перовская. 1871-1878гг.

 

В 1871-1873гг. Перовская активно участвовала в деятельность кружка чайковцев, какую-то часть времени работая учительницей и помощником фельдшера (т.е. деревенского врача) в селах. По утверждению хорошо знавшего ее Кравчинского, медсестра из нее была замечательная – благодаря в высшей степени присущим ей внимательности и заботливости к людям. Как вспоминает Вера Фигнер:

 

«Быть может, унаследовав от матери нежную душу… Перовская весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве народницы – пропагандистки. В показаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински-нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам.

 

…Вообще, в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, матерински-нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам – единомышленникам, а к политическим врагам – к правительству – могла быть беспощадна, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим» ( цит. по 3, сс. 461-462, 463).

 

О том, что для Перовской было характерно сочетание женственной мягкости и мужской суровости, писала и активистка «Народной воли» Елизавета Оловенникова, младшая сестра Марии Оловенниковой-Ошаниной:

 

«…Она представляла собой редкое сочетание женской мягкости и стальной закалки до мозга костей убежденного борца – революционера. Когда, бывало, на нее смотришь или с ней разговариваешь, веет от нее каким-то радостно легким простым восприятием жизни и в то же время пышет жаром идеи борьбы, которая не сегодня - завтра должна окончиться победой. Перовская фанатически была убеждена, что революция в России назрела. «Вот увидишь, - говорила она мне – еще год, два – и революция в России начнется». Я не была в курсе планов и организационно – подготовительной работы Исполнительного комитета, а потому к ее заверениям относилась немного скептически» (6, с. 176).

 

По воспоминаниям другой соратницы Перовской по «Народной воле», Анны Корба, «…требования Перовской к революционерам были велики… Прежде всего, мы – люди – сказала она, и не должны чувствовать себя стоящими выше законов нравственности и гуманности, а следовательно, свободными от них»( 26, сс. 40-41).

 

Кравчинский считал Перовскую выдающимся организатором, организатором прежде всего. По мнению Кравчинского, большей части русских революционеров того времени была присуща бытовая расхлябанность, имеющая в условиях подпольной работы катастрофические последствия (примером такой расхлябанности может служить история о том, как осенью 1878г. 2 землевольца, идя на квартиру к товарищу, так увлеклись обсуждением последней статьи Михайловского, что позабыли посмотреть на окно квартиры и увидеть, что там нет знака безопасности, и что квартира поэтому провалена. В итоге они были арестованы, а т.к. в кармане у одного из них завалялась бумажка с несколькими важными адресами, результатом стала серия арестов, очень сильно ударивших по «Земле и воле»). Этой бытовой расхлябанности, по свидетельству Кравчинского, были полностью лишены только 2 человека: Александр Михайлов и Софья Перовская.

 

Кравчинский пишет:

 

«Различны и многообразны типы людей, которых должна иметь в своих рядах живая, воинствующая революционная партия, чтобы быстро и неуклонно шествовать по своему тернистому пути. Ей нужны мыслители, которые умели бы угадать потребности минуты, понять негодность старых путей и вовремя указать новые; ей нужны поэты и пророки, которые в трудные годины испытаний и сомнений сумели бы влить в души товарищей свою вдохновенную веру в будущее партии и в самих себя; ей нужны воины, которые рвались бы к бою из любви к бою, нейтрализуя влияние скептиков и мыслителей; ей нужны агитаторы, ораторы, финансисты.

 

Но все это частные функции, которые могут быть соединены в гармоническое целое только под условием присутствия в организации людей совершенно особенного типа, которых можно назвать людьми революционного долга, организационной дисциплины и исполнительности. Благодаря им-то ведется хорошо, правильно и аккуратно скучная повседневная революционная работа, от которой, в сущности, зависит успех исключительных, блестящих деяний… Эти-то суровые, сварливые цензоры блюдут за сохранением революционной тайны, составляющей две трети успеха в конспирационных делах; топча без всякой пощады самые нежные сердечные струны своих товарищей, они-то не дают организации расплыться в окружающем революционном мире, сохраняя ее цельным, резко обособленным, крепким и живым организмом, способным развить до максимальной величины и силу своего нападения, и силу сопротивления ударам врага. Отнимите этих людей, и самая лучшая организация распадется, превратится в груду развалин, в бесформенную массу, как здание, в котором вода внезапно растворила весь цемент или как тело, из которого вдруг вынули весь костный остов.

 

Не удивительны поэтому примеры, что люди такого типа приобретают в организациях огромное значение и влияние, не будучи даже одарены ни особенными талантами, ни выдающимся умом. Если же природа наделила их тем и другим, то из них-то выходят основатели кружков и организаций, нравственные диктаторы, имена которых передаются от одного поколения к другому много лет спустя после того, как и они сами, и основанные ими организации сошли с исторической арены.

 

Софья Перовская принадлежала к числу наиболее цельных и ярких представителей этого типа революционных деятелей. Трудно было найти человека более дисциплинированного, но вместе с тем более строгого. Во всем, касающемся дела, она была требовательна до жестокости, и о ней говорили недаром, что она способна довести человека до самоубийства за малейший промах. Но, строгая к другим, она была строже к себе самой. Чувство долга было самой выдающейся чертой ее характера. Она культивировала в себе эту суровую добродетель, точно желая вытеснить ею все прочие стороны своей натуры, казавшиеся ей вылитыми из слишком непрочного металла. И действительно, при своей железной воле она сумела выработать из себя истинного стоика, способного выносить, не согнувшись, самые ужасные удары судьбы. Никогда никто не слыхал от ней ни одной жалобы, ни одного стона. Она все умела таить в себе, подавляя нравственную боль, презирая физические страдания. Больная, еле державшаяся на ногах, с адом в душе, потому что накануне погиб человек, бывший ее великой, первой и единственной любовью, она твердо берет в свои руки руководство делом 1 марта и без минуты слабости ведет его до конца. Узнав о близкой, неминучей, ничем не отвратимой казни дорогого человека, она ни на мгновение не оставляет строя: она рыскает по городу, имея по семи свиданий в день; спокойная и бодрая, она по-прежнему ведет дела и никому из видевших ее в эти дни не приходит в голову, какая бесконечная мука таится в ее груди…

 

Софья Перовская была не только руководителем и организатором; она первая шла в огонь, жаждая наиболее опасных постов. Это-то и давало ей, быть может, такую власть над сердцами. Когда, устремив на человека свой пытливый взор, она говорила со своим серьезным видом: «Пойдем!» – кто мог ответить ей: «Не пойду»?… Она сама шла с увлечением, с энтузиазмом крестоносца, идущего на завоевание гроба господня…» (31, т.1, сс. 420 – 423).

 

Из крупнейших деятелей «Народной воли» к одному с Перовской типу человека-революционера относился Александр Михайлов (Желябов принадлежал к иному человеческому типу). Это тип человека, знающего «одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть», человека, органически не могущего жить спокойно, видя вокруг океан страданья и нашедшего единственное средство уничтожить страдания, человека, у которого революционное дело стало не только долгом, но и страстью, а моральный долг и революционная страсть слились до неразличимости, наконец, человека, у которого нет других интересов и амбиций, кроме дела социальной революции, и который именно благодаря полнейшему отсутствию у него мелколичных интересов и амбиций имеет моральное право не считаться с мелколичными интересами и амбициями других. Такие люди революционной страсти и революционного долга не всегда бывают политическими стратегами и пламенными трибунами, но часто становятся замечательными организаторами.

 

При поверхностном взгляде можно спутать подобный человеческий тип с возобладавшим в позднейшую эпоху в революционном движении – к его беде – типом «вождя», ярчайшим представителем которого был Ленин. Однако сходные черты, которые можно найти у Ленина с Михайловым или Перовской не могут заставить нас забыть о фундаментальном различии этих двух типов. Ленин был похож на генерала Генштаба, отдающего приказы по армии, Михайлов и Перовская – на командиров, первыми встающих в атаку. Они были не начальниками, а инициаторами и застрельщиками, самое трудное они всегда брали на себя, и получали моральное право посылать других на смерть именно потому, что шли на смерть сами. Ленин был умным человеком и имел много достоинств, но при самом богатом воображении трудно представить его роющим подкоп при ежеминутной угрозой быть засыпанным землей, или заходящим, рискуя свободой и жизнью, в фотоателье, чтобы заказать фотографии казненных товарищей, - как это делал Михайлов. Ленин не стал бы делать все это не потому, что был трусом, а потому, что был убежден, что в партии должно существовать правильно проведенное разделение труда и вождь партии должен беречь себя для самых важных дел и не рисковать собою, если имеет возможность посылать на риск других. Услышав подобную концепцию, Перовская сразу с возмущением заговорила бы о «нечаевщине» и «генеральстве», а Михайлов, наверное, ничего не сказал бы, только подумал бы, что даже если вождь большевиков в чем-то и прав, то сам я не мог бы поступать по-иному, чем поступал…

 

Перовская, сколько можно судить о ней по сохранившимся свидетельствам, не была ни теоретиком, ни политическим стратегом. Она была революционером высокой моральной закалки и крупным революционным организатором. Что еще следует подчеркнуть, она была полностью лишена черт истеричности и экзальтированности, присущих некоторым великим революционеркам, например, Марии Спиридоновой. Как писал о ней Кравчинский:

 

«Она видала все вещи в их настоящем свете и в настоящую величину, и своей логикой без всякой пощады разбивала иллюзии своих более восторженных товарищей. Черпая в чувстве долга ту твердость и постоянство, которые людям более слабым даются фиктивными надеждами, она никогда не преувеличивала ничего, и не придавала деятельности своей или своих товарищей большего значения, чем она имела на самом деле. Поэтому она всегда стремилась расширить ее, отыскивая новые пути и способы действия, вследствие чего бывала всегда одним из наиболее деятельных инициаторов во всех организациях, в которых состояла членом…

 

Однако это вечное недовольство, вечное искание чего-нибудь нового, лучшего было в ней исключительно результатом сильной критической мысли, а не чересчур пламенного воображения, делающего человека неспособным удовлетвориться какой бы то ни было реальностью, как это бывает у романтических натур. Этого романтизма, способного побудить иных людей на великие подвиги, но обыкновенно заставляющего тратить жизнь в бесплодных грезах, у Перовской не было и следа. Она была человек слишком положительный, чтобы жить в мире химер, и слишком энергичный, чтобы стоять, скрестивши руки. Она брала жизнь такою, какова она есть, стараясь сделать наибольшее возможное в данный момент. Бездеятельность была для нее наибольшим мучением.

 

Однако, когда было нужно, она умела выносить годы бездеятельности» (31, т.1, сс. 409 – 410).

 

25 ноября 1873г. Перовская была арестована вместе с группой рабочих, среди которых она вела пропаганду. Однако из-за отсутствия улик ее через полгода выпустили на поруки и отправили в Крым, в отцовское имение, где тогда жила ее мать. Находясь под строгим надзором полиции, она не имела возможности вести революционную работу, скрыться же и перейти на нелегальное положение означало поставить под удар всех товарищей, выпущенных, подобно ей, до суда на поруки. Сделать это она не могла. Эти три года и были для нее теми годами бездеятельности, о которых писал, как мы помним, Кравчинский. За это время она окончила фельдшерскую школу, выпускниц которой должны были направить на начавшуюся войну с Турцией, однако в конце 1877г. Перовскую наконец-то вызвали на долго подготавливавшийся суд над участниками хождения в народ – т.н. «процесс 193», одной из подсудимых на котором была и она.

 

Перовская не участвовала в хождении в народ в 1874г. и в первом этапе деятельности партии «Земля и воля». Однако обойти стороной эти моменты истории революционного народничества абсолютно невозможно. 

 

 

 

Хождение в народ и создание «Земли и воли».

 

В литературе всех направлений – как либеральной и охранительной досоветской, так и в марксистской советской и в охранительной постсоветской часто можно встретить картинку, как крестьяне брали агитирующих их против бар и царя незванных благодетелей – народников под белы ручки и сдавали – то ли по темноте, то ли по свойственному русскому народу царелюбию, что в общем-то, одно и то же, - полиции. К сожалению, примеров такой сдачи пропагандистов крестьянами полиции авторы подобной точки зрения не приводят, что позволяет сделать вывод, что выдача пропагандистов крестьянами полиции хотя и могла иметь место в качестве единичных случаев, однако не была столь уж распространенным явлением.

 

Зато известен эпизод, когда арестованных жандармами Кравчинского и Рогачева распропагандированные ими крестьяне освободили весьма оригинальным способом – споив арестовавших их жандармов, после чего бежать для Рогачева и Кравчинского было несложным делом. Из воспоминаний землевольца Попова можно познакомиться и с другим, менее известным эпизодом, о том, к каким результатам привела пропаганда среди крестьян села Пески Воронежской губернии народников Боголюбова и Мозгового:

 

«Им удалось в такой степени достигнуть доверия среди крестьян, что когда жандармы явились арестовать Мозгового, бывшего в Песках волостным писарем, то крестьяне с кольями в руках окружили волостное управление, чтобы не допустить ареста своего писаря, и Мозговой только потому был арестован, что сам не хотел воспользоваться предложением крестьян увести его, чем воспользовался Боголюбов» (25, с.209). 

 

Распространенное представление о том, что «хождение в народ» кончилось полной неудачей, провалом является ошибочным, потому что сводит объективный результат движения к краху иллюзии многих (но далеко не всех) его участников, о том, что «русский мужик так же готов в любой момент к бунту, как Онегин – к дуэли», а потому восстание незамедлительно восстанет, лишь только к этому бросят клич несколько сотен пропагандистов. Однако подобную иллюзию разделяли лишь самые наивные бакунисты, и результаты «хождения в народ» далеко не сводились к ее краху.

 

«Хождение в народ» дало чрезвычайно много самим революционерам, столь много, что это с лихвой перекрывало потери, вызванные полицейскими репрессиями. Оно дало огромный незаменимый опыт пропагандистской и организационной работы, научило, что делать и чего не делать, что можно и чего нельзя ждать от народа, научило всех, кто желал учиться, работе в массах. Этим дело не ограничивалось. Оно не прошло бесследно и для самого народа, хотя здесь посев от жатвы отделяло три десятилетия (сидевший в 1905г. в тюрьме за аграрные волнения крестьянин скажет о революционерах 1870-х годов сидевшему вместе с ним родственнику старого землевольца М.Р. Попова «Они посеяли хорошее зерно, смотри, какие теперь дружные всходы» (25, с.88)). Именно поэтому те участники хождения в народ, кто вспоминал и анализировал его после революции 1905года (О. Аптекман, С. Ковалик, М. Попов) смотрели на результаты «хождения в народ» совсем по–другому, чем настроенные очень мрачно вследствие краха огромных субъективных иллюзий бывшие бакунисты сразу после 1874г.

 

Десятки, а может быть , сотни крестьян стали активными единомышленниками революционеров (в воспоминаниях М.Р. Попова можно найти замечательный эпизод, как спропагандированный народником Боголюбовым крестьянин Семен пропагандирует другого крестьянина: «Скажи мне, кто тому причиной, что у нас земли нет? Не знаешь –… так слушай: царствие, жандармствие, начальствие, поповствие. А вот если бы всех их, аспидов наших, залассалить и запрудонить, дело приняло бы другой оборот и не было бы у нас на Руси того, что у одних всего через край, вон как у нашего барина, а у других, прямо сказать, ничего нет. И я вот тоже все к господу вздыхал, а что им господь, коль в их руках сила, - да вот спасибо, люди открыли глаза… И я тебе теперь прямо говорю: пока в их руках власть, не видать крестьянству земли, как ушей своих» (25, с.208). В сознание тысяч, а быть может, десятков тысяч крестьян, были заброшены сомнения в естественности и вечности существующего строя, сомнения, которые через 30 лет вырастут в активную борьбу против этого строя.

 

Почему, однако же, революционерам в 1874г. не удалось поднять на активную борьбу крестьянские массы и с какими трудностями встретились «ходившие в народ» пропагандисты? Преувеличенное в историографии мнение о «наивном крестьянском монархизме» мало что объясняет. Этот монархизм отнюдь не был 100-процентным и всеохватывающем и из-за подобного традиционного объяснения, превратившегося в отказ от более глубокого изучения, остаются в тени некоторые сложности, встреченные революционерами в процессе работы в народе.

 

Главное объяснение отсутствия инициированных народнической пропагандой крестьянских бунтов в 1873 – 1879гг. состоит в том, что общая ситуация в деревне не была революционной. В 40-летие 1862 – 1902гг. крестьянские волнения в деревне резко уменьшаются сравнительно с периодом перед крестьянской реформой и сразу после нее. Крестьяне переваривали плоды реформы и, в большинстве своем, ориентировались на освобождение от своих бедствий реформистским, а не революционным, путем, т.е. на то, что царь даст землю, а не на то, чтобы самим отбирать ее у помещиков. Подобную объективную ситуацию не могла изменить самая искусная пропаганда…

 

Пошедшие в народ в качестве батраков, пильщиков, сапожников и т.п. интеллигенты – народники столкнулись с двумя большими трудностями, которым большая часть историков не уделяла достаточного внимания.

 

Даже для самого преданного народному делу и обладающего лишь в малой степени порожденными разделением труда интеллигентскими особенностями интеллигента – народника перевоплотиться до неразличимости в крестьянина или чернорабочего было делом весьма нелегким, делом, какое полностью удавалось лишь некоторым умельцам вроде Клеменца или Рогачева. Беседуя с мнимым сапожником или землекопом, агитируемый им крестьянин или мастеровой если не сразу, то довольно скоро обычно догадывался, что имеет дело с «ряженым», не с тем, за кого тот себя выдает. Именно поэтому подобный мнимый сапожник или землекоп становился непонятен, а потому подозрителен.

 

Понять и поверить, что значительная часть детей извечных непримиримых врагов - –бар и господ, в силу таких – то и таких – то причин решила порвать со своим классом и перейти в лагерь угнетенных и обездоленных, - понять и поверить в это требовало от рядового крестьянина таких знаний, которые явно выходили за пределы опыта этого крестьянина. Для объяснения действиям таких мнимых крестьян и рабочих подлинные крестьяне и фабричные рабочие использовали схемы, обусловленные привычным жизненным опытом – от того, что бунтуют баре, недовольные царем, за то, что он освободил крестьян, до такого, что царь послал своих верных слуг взбунтовать народ против бар, справиться с которыми сам царь оказался бессилен (известное «Чигиринское дело», когда народники Стефанович, Дейч и Бохановский смогли создать готовившую восстание подпольную массовую крестьянскую организацию, выдавая себя за царских эмиссаров).

 

Встречались схемы и попроще, и поестественнее. Так, Бетю Каминскую из «Всероссийской социально – революционной организации», пошедшую работать на московскую фабрику ткачихой и, несмотря на то (а, наверное, точнее, именно потому что) была человеком совершенно не от мира сего, оказавшуюся замечательно талантливой пропагандисткой, очарованные ею ткачи и ткачихи сочли раскольницей – начетчицей. Извлеча уроки, ее соратница по той же организации Софья Бардина сама стала представляться как раскольница – начетчица. То, что раскольники были не в пример грамотнее православных мужиков и умели рассуждать на общие темы (хотя бы и «божественного» содержания) , было хорошо известно каждому крестьянину и недалеко ушедшему от крестьян «фабричному» – ткачу, поэтому волею судеб попавшая работать на фабрику и говорящая, толкуя умные книги, что существующая жизнь идет не по справедливости, раскольница подозрений о своей естественности не вызывала.

 

Ведший через три года работу в среде подлинных поволжских раскольников Александр Михайлов должен был сдерживать смех сквозь слезы, когда услышал историю хождения в народ в их интерпретации: по деревням ходили нищие (!!!), которые говорили, что скоро грядет Страшный суд, прольются реки крови, зато потом наступит рай и все мужики получат землю. 

 

Крупнейший марксистский историк России М.Н. Покровский писал о «хождении в народ» так:

 

«…Большинство [народников] бродило по деревням, как в лесу, на каждом шагу «проваливаясь» по незнанию местного наречия, местных обычаев и т.п., «проваливаясь», впрочем, обыкновенно без всяких полицейских последствий (арестовывать стали значительно позже, притом начиная с городов), но и без всякой надежды сделать что-нибудь среди населения, сразу настроившегося в отношении агитаторов подозрительно. В лучшем для них случае, их принимали за воров… С мужицкой, буржуазной точки зрения ничем иным нельзя было объяснить, зачем эти люди, в данной местности чужие и, видимо, очень плохо знающие деревенскую работу, шатаются по деревням…» (23, т.3, с. 214). 

 

Незнание местных диалектов чуть было не кончилось печальными последствиями для народника Дебагория-Мокриевича. Бродя по селам Киевской губернии, он выдавал себя за крестьянина сала Вертиевка под Нежином (Северо-Восточная Украина), каковым и был по подложному паспорту, однако на самом деле он являлся уроженцем Подолья (Центральная Украина) и говорил по-украински на подольском диалекте. На его беду, крестьянин, пустивший его однажды переночевать, разбирался в отличиях нежинского и подольского диалектов, так как успел побывать в своей жизни в обоих этих краях, и Дебагорию-Мокриевичу, дабы избежать всяких бед, могущих достаться на его долю как лицу, заподозренному по меньшей мере в конокрадстве, пришлось на ходу сочинять сложную систему объяснений.

 

Впрочем, встречались среди народников и такие люди, которые умели ассимилироваться в народной толще и чувствовали себя там как рыба в воде. Одним из них был уже упоминавшийся нами Дмитрий Клеменц, с которым приключился следующий забавный эпизод, который нужно упомянуть хотя бы для того, чтобы стало понятно, что трагическая история жертвенной борьбы и гибели революционеров – народников сопровождалась иной раз и комическими элементами.

 

Как-то раз Клеменц, переодетый в крестьянское платье, ехал в вагоне третьего класса (по-современному, общий вагон). Тут к нему подсел неизвестный ему революционно настроенный студент, решивший попробовать распропагандировать крестьянина, обратившего на себя внимание данного студента своим видом настоящего умного мужика.

 

Поскольку в это время за окнами поезда была гроза, пропаганда началась с того, что студент сказал, что умные люди установили, что гроза происходит не из-за того, что Илья – пророк катается по небу на телеге, а в силу таких-то и таких-то естественных причин. Из того, что нет Ильи – пророка, следовало, что нет и бога, а раз нет бога, то нужно было свергнуть царя, отнять землю у помещиков и разделить ее между крестьянами. Выслушав все это, переодетый крестьянином Клеменц с самым естественным видом сказал:

 

«То, что бога нетути, и царя скидывать надоть, так енто я с Вами, мил человек, всей душой согласный, токмо вот нащет ляктричества аглицкий хвизик Хварадей малость инако пишет». 

 

Спустя некоторое время Клеменц, уже в своей обыкновенной одежде, повстречал данного студента на собрании революционного кружка и услышал, как тот рассказывает всю эту поразительную историю своему приятелю, восторженно добавляя при этом: «Эх, Вася! Не знаем мы с тобой русского народа! Какие в нем знания кроются, какие таланты!»…

 

Кроме непонятности бродячих странников – переодетых революционеров-народников, возбуждавших подозрения своей неестественностью, существовала и другая причина настороженно – недоверчивого отношения крестьян к народническим бродячим агитаторам. Покровский считает мужицкую неприязнь к «бездомовным пролетариям» буржуазной точкой зрения, однако в реальности эта неприязнь объяснялась другими причинами.

 

Проблема, с которой столкнулись ведшие бродячую пропаганду под видом «бездомовных пролетариев» народники, заключалась в том, что для оседлого, сколь угодно бедного и разоренного, но имеющего свое хозяйство, крестьянина подобные «бездомовные пролетарии» не пользовались авторитетом. Крестьяне не хотели становиться наемными рабочими и шли в батраки только в самой последней крайности, к тем же из своих товарищей, которые оказывались вынуждены пойти в батраки, остальные крестьяне порою относились с презрением, напоминавшим презрение воровской отрицаловки к сломавшимся и ставшим сотрудничать с администрацией заключенным. Комический пример такого неуважения крестьян к наемной зависимости можно найти в «Письмах из деревни» легального народника А.Н. Энгельгардта - обсуждая соседнего барина, крестьяне говорят «А за что его уважать – он батраком работает». Хотя этот барин «работал батраком» в правлении железной дороги (!!!), он все равно был для крестьян не самостоятельным хозяином, а наемным работником.

 

Покровский приводит два свидетельства из народнический воспоминаний о настороженном отношении даже бедных, но имевших собственное хозяйство крестьян к «бездомовным пролетариям». Народник А.О. Лукашевич, ведший пропаганду на севере Московской губернии, через 30 лет вспоминал:

 

«В тех краях крестьяне очень неохотно пускали в свой дом прохожих. Пешие гости возбуждали в них подозрительность. Крестьяне чуть-чуть побогаче прямо отказывали нам в ночлеге или без всяких разговоров, или высказывали кратко и бесцеремонно свой взгляд относительно нечистоты на руку вообще прохожих. И это повторялось много раз. В самые бедные избы нас пускали, но почти везде только после тщательных расспросов, в особенности о нашем маршруте, предыдущем и последующем, а также о наших намерениях…» (23, т.3, с.214).

 

Еще ярче обрисовывает подобное отношение Дебагорий-Мокриевич, агитировавший крестьян Киевской губернии:

 

«Крестьяне крайне неохотно пускали нас к себе на ночь, так как наша сильно поношенная, почти оборванная одежда явно возбуждала у них подозрения. Надо сознаться, что этого мы всего менее ожидали, когда пускались в наше путешествие под видом рабочих. Мы знали о крайне недоверчивом отношении крестьян ко всем, носящим панский, т.е. европейский костюм, и полагали, что чем беднее одежду натянем на себя, тем с большим доверием станут они относиться к нам. И в этом ошиблись» (23, т.3, с.214). 

 

Вышеуказанные 2 фактора – неестественность и подозрительность «ряженых» под бродячих пролетариев интеллигентов – революционеров и настороженно-неприязненное отношение имевших собственное хозяйство крестьян к бродячим пролетариям вообще, факторы, затруднявшие «бродячую пропаганду» в народе, обусловили, в частности, тот парадокс, что одним из мест, где пропаганда велась наиболее успешно, было находившееся в Ярославской губернии имение народника А.И. Иванчин – Писарева, который и выступал там главным пропагандистом. В данном случае отпадала загадка с установлением подлинной личности агитатора. Ясно было, что таковым выступает местный барин, однако если таковой сумел завоевать подлинное доверие крестьян, с ним куда проще (потому что понятней) было иметь дело, чем с являющимся неизвестно кем мнимым землекопом.

 

Вообще, при работе в крестьянстве народникам пришлось столкнуться со множеством трудностей, не предвиденных ими, но являвшихся неизбежным следствием деревенских взаимоотношений. Об одной из таких трудностей напишет в своих воспоминаниях участвовавшая в «хождении в народ» и работавшая батрачкой будущая народоволка Галина Чернявская:

 

«…Нравственно я чувствовала себя очень хорошо: вот добралась до цели – я в народе – так спокойно на душе, чувствуешь, что ни на кого не давишь. Что касается пропаганды, то к молодым девушкам мужчины относились не серьезно, а женщины говорили: «Ишь, какая ловкая, чего захотела, так тебе и будет равно для всех: не нами началось, не нами и кончится» (6, с. 307).

 

Вообще, «не нами началось, не нами и кончится», народникам приходилось слышать от крестьян часто. Как вспоминала Анна Якимова:

 

«В беседах крестьяне были вполне откровенны, в критике существующего не стеснялись, книжки мои читались грамотными довольно охотно, но и только. Не проявлялось никаких намеков на зарождение революционной самодеятельности. Приходилось постоянно упираться в одно и то же: «Не нами это началось, не нами и кончится»» (6, сс. 327 – 328).

 

Подобная позиция крестьян была следствием существующего в классовом обществе разрыва между мыслью и действием, сознанием и волей, а чтобы преодолеть этот разрыв, пробудить волю к действию, недостаточно было никакой словесной пропаганды, требовались материальные импульсы…

 

Наконец, многое зависело от талантливости или бестолковости самих пропагандистов. Как пишет советский историк Р.В. Филиппов:

 

«Вполне естественно было положение, при котором неумелый агитатор шел прямо и просто в деревню с лозунгом «долой царя!» и получал побои. Но пропагандист, который более или менее знал деревню и насущные нужды крестьянства, столь же естественно встречал сочувствие и даже поддержку. Иначе и быть не могло, если пропагандист умел внушить доверие к себе и вел пропаганду прежде всего против тех явлений, которые и без того вызывали гневное недовольство крестьянства (безземелие, тяжелые налоги и повинности, гнет помещичьих латифундий и т.д.).

 

Во всяком случае, известная часть крестьян, соприкасавшихся с народниками-пропагандистами, по своему воспринимала их идеи, воспринимала настолько, насколько эти идеи отвечали их собственным, пусть не вполне осознанным, стремлениям и потребностям» (35, с.291). 

 

Сами участники хождения в народ были не менее умны, чем анализирующие их действия столетие спустя историки, поэтому пришли к такому же выводу: только та пропаганда в народе может быть успешной, которая отталкивается от собственных стремлений и потребностей народа. Рассуждавшие таким образом революционеры создали в 1876г. организацию «Земля и воля», о программе которой Вера Фигнер напишет:

 

«…областью революционной деятельности по-прежнему оставалось крестьянство. Но в основу ее были положены не теоретические идеалы будущего, но нужды и требования, уже в данное время сознанные крестьянством» ( 6, с.247).

 

Изменение принципов революционной деятельности не ограничивалось подобным программным преобразованием. Оно имело более широкий характер.

 

До и во время хождения в народ революционное движение, как мы уже говорили, представляло собою совокупность слабо связанных друг с другом кружков. Конспирация соблюдалась слабо, нелегальных, живущих по подложным паспортам революционеров было немного. Все это функционировало, пока аресты и репрессии не приобрели сплошной характер, но в 1874г., когда были арестованы тысячи человек, старая система показала свою непригодность. Выявилась необходимость создания нелегальной организации.

 

Первой попыткой подобной организации была уже упомянутая выше «Всероссийская социально-революционная организация», активистки которой для агитации среди московских фабричных рабочих устраивались работать на фабрики ткачихами. Эта группа, однако же, представляла собой переходную формацию, и уже в 1875г. была разгромлена арестами.

 

Более серьезную попытку создать нелегальную организацию предпринял, отбыв ссылку, Марк Натансон. Он объединил остатки петербургских чайковцев (весь кружок в целом был разгромлен репрессиями к марту 1874г.) с революционными группами Харькова и Ростова. Так в 1876г. возникла «Земля и воля». Сам Марк Натансон был вскоре арестован, основная тяжесть работы пришлась на долю его жены Ольги Натансон, Алексея Оболешева, бывшего студента и талантливого агитатора Георгия Плеханова и других. Вскоре к ним присоединился исключенный за студенческие волнения из университета Александр Михайлов, в чьем лице организация приобрела чрезвычайно крупную величину.

 

Работа в деревне была приоритетным, но не единственным полем деятельности «Земли и воли». В декабре 1876г. «Земля и воля» организует первую антиправительственную демонстрацию в России – у Казанского собора в Петербурге. Продолжалась пропаганда в городском пролетариате, и оратор «Земли и воли» выступил на похоронах рабочих Патронного завода, погибших при взрыве, произошедшем в результате пренебрежения со стороны заводской администрации к технике безопасности. Выступал оратор «Земли и воли» (т.е. Плеханов) и на похоронах Некрасова. Но приоритетной для «Земли и воли» вплоть до начавшегося в 1878г. кризиса организации была работа в деревне.

 

По сравнению с периодом хождения в народ, поменялся не только характер пропаганды, но и формы и методы деревенской работы. Летучую пропаганду под видом «бездомовных пролетариев» сменили поселения в крестьянстве, и революционеры-землевольцы устраивались работать в деревне в качестве писарей, учителей, фельдшериц и т.п. Ориентацию на деревенский пролетариат сменяет ориентация на трудовое крестьянство, эксплуатируемое государством и капиталом, не применяющее наемного труда, но сохраняющее собственное хозяйство. 

 

Осуществленный «Землей и волей» переход к тактике поселений в народе (1876 – 1879гг.) был ответом на трудности, встреченные народниками в период бродячей пропаганды. Ведущий дело по честному и не берущий взяток сельский писарь, грамотный учитель, умелая и душевная фельдшерица были куда понятней, чем мнимые батраки и чернорабочие, необычность и неподлинность которых нередко бросались в глаза. Сверх того, писарь, учитель и фельдшерица, как люди, от работы которых, в случае их честности и бескорыстия, крестьянину было куда больше пользы, чем от работы неумелого сапожника, пользовались куда большим уважением. Приезжий прокурор, спросив крестьян села, где работала фельдшером Вера Фигнер, что они думают о ней, услышал в ответ восторженные отзывы. Возмущенный, он воскликнул «Ведь это – враги царя, враги закона», на что последовал ответ: «Насчет этого ничего не могу, вам, барин сказать. А что она вот какой человек, как я вам докладывал, это истинно так, как перед богом говорю» (25, с.209).

 

Однако после перехода к тактике поселений в народе перед революционным движением встали новые противоречия, о них речь пойдет дальше…

 

13 июля 1877г. произошло событие, имевшее чрезвычайно большие последствия. Нам уже встречалась фамилия народника Алексея Боголюбова. Его судьба – ответ тем, кто с умилением расписывает райскую жизнь при царизме вообще и идиллию, якобы существовавшую при царизме для политзаключенных в особенности.

 

Боголюбов был случайно арестован после демонстрации у Казанского собора, участия в которой он на самом деле не принимал. Однако поскольку он по своему внешнему виду был похож на одного из участников этой демонстрации, сильно отличившегося в последовавшей за демонстрацией драке с полицией, Боголюбов был сперва избит арестовавшими его жандармами, а затем приговорен к 15 годам каторги, отправки на которую и ждал, все еще сидя в Доме предварительного заключения, куда 13 июля приехал петербургский градоначальник генерал Трепов. Увидев во дворе тюрьмы Трепова, гулявший Боголюбов не снял перед ним шапку – случайно или намеренно, осталось неизвестным и вообще значения не имеет. Возмущенный такой дерзостью градоначальник сбил с Боголюбова шапку и приказал высечь его розгами (на что по закону, кстати сказать, не имел права, поскольку подобное наказание могло применяться лишь к уже отправленным на каторжные работы). Возмутившиеся этим заключенные подверглись беспощадному избиению полицией, Боголюбов же после порки розгами сошел с ума. Но у этой вполне по-современному выглядящей истории оказалось совсем не современное продолжение…

 

Между тем приближался долгожданный суд над участниками хождения в народ – «процесс 193-х». В числе подсудимых этого процесса были и губернаторская дочь Софья Перовская, и сын крепостных крестьян Андрей Желябов. Прежде чем продолжить историю революционного народничества, как она проявилась через судьбы его наиболее известных героев, следует рассказать коротко предшествующую биографию Желябова.

 

 

 

Андрей Желябов. Ранняя биография.

 

Андрей Иванович Желябов родился в 1851г. в Крыму. Его деды и по отцовской, и по материнской линии были костромскими крестьянами, переселенными их помещиками в Крым. Родители Желябова, судя по всему, ничего особенного не представляли и на формирование личности будущего лидера «Народной воли» влияния не оказали - отец Андрея Желябова принадлежал к тому типу крестьян, который характеризуется формулой «крестьянин верный – холоп примерный». Но до 8 лет Андрей воспитывался у деда по материнской линии, а этот дед был человеком совершенно другой категории – раскольником, правдоискателем и бунтарем, и все лучшее, что оказалось в его внуке, было заложено именно им.

 

Вскоре после отмены крепостного права талантливым и знающим грамоту (ей его научил дед) мальчиком заинтересовался либеральный помещик, бывший хозяин желябовского отца. Этот либеральный помещик помог маленькому Андрею поступить в керченское приходское училище, вскоре преобразованное в гимназию. Учился Андрей очень хорошо и окончил гимназию с серебряной медалью (золотую не дали за недостаточное послушание). В 1869г. он поступает на юридический факультет Одесского университета. Именно во время обучения в университете он знакомится с революционной литературой и сближается с революционно настроенными студентами.

 

Исключен из университета в 1871г. он был, впрочем, не за участие в революционном движении, в котором делал лишь первые шаги, а за обыкновенную студенческую историю. Профессор Богишич оскорбил студента-первокурсника, заснувшего на его лекции, после чего студенты потребовали увольнения Богишича. Желябов вместе с еще одним студентом, как громче всех кричавшие во время обструкции Богишичу, были исключены из университета и высланы на родину.

 

В следующем году ходатайство Желябова о восстановлении в университете было отклонено, и он устраивается работать учителем дочерей богатого киевского сахаропромышленника Яхненко, на одной из которых, Ольге, спустя некоторое время и женится.

 

Прервемся на минуту. Современный охранительский автор биографии Нечаева Ф.М. Лурье с уморительной серьезностью пишет:

 

«Могли ли претендовать на серьезную карьеру недоучки Нечаев и Желябов, помощник присяжного поверенного Ульянов, заурядный литератор Чернов? Они прекрасно понимали, что только собственная революция в силах вознести их на вершину власти, дать все и сразу. Именно эта простая мысль питала их веру в необходимость быстрейшей революции, разжигала нетерпение и нетерпимость… Более всего революционеров пугало благополучие народа, тогда они оставались ни с чем» (15, с.20).

 

Ф.М. Лурье вполне серьезно считает, что «серьезная карьера» и стремление «оказаться на вершинах власти» являются единственным возможным мотивом поведения человека, и именно ради серьезной карьеры Желябов умер на виселице, а Нечаев – в Алексеевском равелине! Что ж, нам искренне жаль автора биографии Нечаева, биографии, представляющей, при ложности выводов, чрезвычайно ценное скопление фактов. Ведь этот автор изучал жизнь и гибель людей, руководствовавшихся другими, подлинно человеческими мотивами, а смотрел на этих людей через свой опыт общения с современными политическими насекомыми, которые «за штуку баксов» и мать родную зарежут.

 

Что ж, возможно революция дала бы «все и сразу» Нечаеву и Желябову, Ульянову и Чернову, только вот революция никак не могла произойти легко и сразу, и они, как люди неглупые, прекрасно это понимали, зная, что им, скорее всего, придется погибнуть еще задолго до революции, как это и случилось с Нечаевым и Желябовым, и как много раз могло случиться с Ульяновым-Лениным или с Черновым.

 

Что касается стремления оказаться именно «на вершинах власти», и никак не меньше, то оно, если сохраняется и после периода раннеподросткового инфантилизма, представляет собою случай патологический и серьезным людям не свойственный – во всяком случае, до тех пор, пока они не окажутся в непосредственной близости от этих «вершин власти». Когда тифлисский семинарист Иосиф Джугашвили вступал на путь революционной борьбы, им руководил комплекс разных мотивов, но едва ли кто будет всерьез утверждать, что юный Иосиф предвидел, что ему доведется через три десятилетия воссесть на престол русского царя.

 

А возможность «серьезной карьеры» для молодого Желябова, при наличии тестя – богатого сахаропромышленника (который, заметим, лично был человеком хорошим, а политически – либералом и украинофилом), вполне существовала, и то, что Желябов был «недоучкой», т.е. отчисленным студентом, при таком тесте значения не имело. Появись у Желябова серьезное намерение делать «серьезную карьеру», был бы у него и диплом, и адвокатская практика и много чего другого в том же духе. Министром он бы не стал, но мы не думаем, что в революцию Желябов пошел из желания непременно стать министром и никак не ниже.

 

Мы не можем судить, возникало ли у Желябова искушение делать «серьезную карьеру». Скорее всего, возникало (люди – не ангелы). Было только одно маленькое воспоминание из раннедетских лет, после которого на душе становилось очень смутно и от мыслей о серьезной карьере приходилось отказываться.

 

Вспоминался зятю сахаропромышленника обыденный эпизод времен крепостного права: как на глазах маленького мальчика Андрюши его тетю, материну сестру, холопы помещика тащили к этому последнему на предмет изнасилования, и как гордый дед, высший авторитет для маленького Андрюши, не мог этому никак помешать. Обыкновенный, в общем, эпизод, после которого мальчик поклялся себе убить, когда вырастет, помещика Лоренцова, собственностью которого были его дед и тетя (сам мальчик вместе с его родителями был собственностью другого помещика). Клятву эту он помнил несколько лет, пока не услышал от матери, молчаливо предававшейся каким-то своим воспоминаниям, слова: «Все они, собаки, насильники», после чего понял, что от убийства одного помещика мало чего изменится и что надо идти каким-то другим путем.

 

Зять сахаропромышленника мог бы сделать серьезную карьеру, но для этого ему пришлось бы перестать себя уважать, а поскольку он был человеком, а не насекомым, самоуважение было для него важнее и «серьезной карьеры», и «вершин власти».

 

Точно так же спустя два десятилетия помощник присяжного поверенного В.И. Ульянов мог бы заняться деланием «серьезной карьеры», но для этого ему пришлось бы отказаться от намерения «отомстить за братана», а подобное намерение, сколь мы можем судить, было фундаментальной доминантой его личности.

 

Не зря писал немецкий революционер и философ Вальтер Беньямин: 

 

«…Социал-демократия посчитала уместным назначить рабочему классу роль освободителя БУДУЩИХ поколений, тем самым перерезав мышцы его величайшей силы. Такое воспитание заставило рабочий класс забыть свою ненависть и свой дух самопожертвования, потому что и то и другое питаются скорее образом порабощенных предков, чем идеалом освобождения внуков» ( 2).

 

Желябов, в отличие от большей частности героев народничества, в отличие, например, от Александра Михайлова или от Перовской, принадлежал, если следовать классификации Гейне, не к «иудейскому», а к «эллинскому» типу личности. Александр Михайлов органически вошел в мир раскола и вряд ли бы сумел войти в семью сахарозаводчика Яхненко, тогда как успешное проживание Желябова длительное время среди раскольников труднопредставимо. Революция была для Желябова главным, но не единственным делом в жизни, иначе было бы невозможно лирическое интермеццо с женитьбой на дочери сахаропромышленника. Но именно потому, что революция была для него хотя не единственным, но главным делом жизни, лирическое интермеццо не могло не быть кратковременным. Ольга Яхненко искренне любила мужа и искренне хотела, чтобы тот взялся за ум и с помощью тестя принялся делать «серьезную карьеру». Поэтому отношения их не могли быть прочными.

 

В Одессе, куда Желябов вернулся через какое-то время, он начинает сотрудничать с одесским филиалом общества чайковцев, филиалом, во главе которого стоял Феликс Волховский. После разгрома этой группы Желябов был арестован, через некоторое время освобожден до суда на поруки, потом все по тому же делу опять арестовывается и опять освобождается, пока, наконец, за полгода до начала «процесса 193» не арестовывается вплоть до суда. В перерывах между арестами он поддерживает дружеские отношения с южнорусскими бакунистами, к ним, однако же, не присоединяясь.

 

Особенности социального происхождения и социальных связей Желябова не могли не наложить отпечаток на его идеологию. Он изнутри знал крестьянство и не разделял иллюзию своих друзей – бакунистов, что русский мужик все время готов к бунту, как Онегин к дуэли. В то же время либеральный буржуа был для него не отвлеченным социальным типом, а близким родственником, и он видел, что либеральный буржуа может быть неплохим человеком, поругивающим царскую власть и вносящим денежные залоги за своего непутевого зятя. Все это не могло не наложить на идеологию Желябова либерального отпечатка.

 

Вообще, Желябов принадлежал к тому встречающемуся среди крупных революционеров типу деятелей, которые малозаметны при штиле будничной, повседневной работы, зато в своей стихии в обстановке девятого вала. Александр Дмитриевич Михайлов был не таков, недаром он любил говорить: «Если для революции будет нужно мыть тарелки, я стану мыть тарелки, нужно будет писать стихи – стану писать стихи, хотя и знаю, что стихи выйдут ужасными». Пока народническое движение находилось в стадии пропагандистской работы, Желябов был мало заметен, зато, когда наступило время открытой схватки с самодержавием, он оказался на своем месте. 

 

И еще несколько штрихов к характеристике Желябова. 

 

По воспоминаниям С.Г. Рубинштейн, сестры знаменитого композитора Антона Рубинштейна, Желябов, которого она знала в его молодости, был чрезвычайно жизнерадостный юноша: «Мне всегда казалось, что он счастлив прежде всего от избытка как физических, так и духовных сил, а главное, вследствие своей веры в возможность осуществления всеобщего счастья» (цит. по 26, с. 83).

 

Уже известная нам соратница Перовской по кружку чайковцев Корнилова познакомилась с Желябовым на процессе 193-х. О впечатлениях от этого знакомства она вспоминает так:

 

«Необыкновенно сильное впечатление произвело на меня знакомство с Желябовым – в нем чувствовалась такая могучая сила, такая непоколебимая уверенность в успехе своей работы, что он действовал на всех самым ободряющим образом» (6, с.125).

 

Следует указать, впрочем, на черту характера Желябова, чрезвычайно вредную для революционного деятеля. Он умел увлекать людей, вести их за собой, но не понимал, что подобное влечение, если не опирается на надежный фундамент, оказывается кратковременным. Народоволка Ольга Любатович писала в своих воспоминаниях:

 

«В Желябове, при всех его достоинствах, не чувствовалось той глубины проникновения в человеческую душу, которая отличала в высшей степени Кравчинского и Осинского» (21, с. 71).

 

В одном случае неумение Желябова разбираться в людях привело к катастрофическим последствиям для партии. Он предложил 19-летнему студенту Николаю Рысакову войти в отряд, предназначенный для осуществления цареубийства, не почувствовав, что Рысаков, вследствие своей молодости и незрелости абсолютно не настроен на жертвенную гибель. В результате арестованный после цареубийства Рысаков сломался, выдав всех, кого мог, что не спасло его, впрочем, от виселицы. Будь на месте Желябова Михайлов, он едва ли бы допустил подобную ошибку.

 

 

 

Процесс 193-х. Выстрел Веры Засулич.

 

Один присутствовавший на процессе 193-х западный журналист напишет, что ожидал увидеть страшных заговорщиков, а увидел людей, обвиняемых в том, что кто-то из них прочитал Маркса, а кто-то передал кому-то книгу Лассаля. За чтение Маркса и распространение Лассаля сидеть в ожидании суда пришлось по 3-4 года, и если Перовскую и Желябова выпустили на поруки, то это объясняется не в последнюю очередь их родственными связями. Тем, у кого эти родственные связи не могли быть задействованы, пришлось хуже. Будущий теоретик «Народной воли» Лев Тихомиров просидел в ожидании суда 4 года, а другой будущий народоволец Николай Морозов – 3 года.

 

Не проходивший по «процессу 193» Николай Кибальчич ждал суда над собой 2 года и 7 месяцев. Судили его за то, что он дал прочитать одному крестьянину народническую брошюру и приговорили к 1 месяцу тюрьмы, каковой приговор, как не трудно подсчитать, был перевыполнен ровно в 31 раз. Не мудрено, что Кибальчич, убедившись, что при таком политическом строе мирная пропаганда не может быть эффективна, выйдя на свободу, всерьез засел за изучение взрывного дела.

 

Большая часть подсудимых по процессу 193 отказалась от участия в судебной процедуре, считая суд простой комедией. Выступить с речью от имени всех подсудимых вызвался Ипполит Мышкин.

 

Ипполит Никитич Мышкин, как и Желябов, относился к числу тех немногих крупнейших деятелей народничества, кто по своему социальному происхождению был выходцем из самых низов. Его рано умерший отец был унтером царской армии, а мать – крестьянкой, обучался он в военной школе для солдатских сирот, где жизнь была не сахар. 

 

Мышкин никак не относится к подозрительной в современную эпоху категории людей, не умеющих сделать «серьезную карьеру». До поры до времени он был (или казался) удачливым self-made-man'ом, красой и гордостью российского мелкого бизнеса. За проявленные им качества великолепного стенографиста он удостоился чести стенографировать речи самого Его Императорского Величества, а потом, уйдя с военной службы, стал владельцем частной типографии. Казалось бы, богатеть, жить да радоваться, а вот никак не давала ему жить спокойно чужая боль.

 

И начал удачливый частный предприниматель И.Н. Мышкин печатать в своей типографии всякую нелегальщину, а когда это раскрылось, эмигрировал за границу. Повращавшись в эмигрантской среде, он убедился, что из-за границы революцию в России не сделаешь, а поскольку был человеком серьезным, решился на отчаянную попытку освобождения Чернышевского, чтобы дать русской революции столь необходимую ей голову – по мнению практика Мышкина, без правильной теории обойтись было никак невозможно. При попытке освобождения Чернышевского Мышкин и был арестован.

 

В своей речи на суде Мышкин скажет:

 

«…можем ли мы мечтать о мирном пути, когда государственная власть не только не подчиняется голосу народа, но даже не хочет его выслушать; когда за всякое желание, несогласное с требованиями правительства, люди награждаются каторгою. Можно ли рассуждать при таком режиме о потребностях народа, когда народ для выражения их не имеет других средств, кроме бунта…» (3, сс. 543 – 544).

 

Постоянно прерываемый прокурором, Мышкин в конце своей насильственно прерванной речи успеет сказать:

 

«…это не суд, а пустая комедия… или… нечто худшее, более отвратительное и позорное, чем дом терпимости – там женщины из-за нужды торгуют своим телом, а здесь сенаторы из подлости, из холопства, из-за чинов и крупных окладов торгуют чужой жизнью, истиной и справедливостью, всем, что есть наиболее дорогого для человечества» (3, сс. 561 – 562).

 

За подобную речь сенаторы отнеслись к Мышкину с особой беспощадностью. Он был приговорен к 10 годам каторги. На каторге он вел себя в высшей степени непримиримо, за что срок ему был продлен до 25 лет. После неудачной попытки побега он был переведен с политической каторги на Каре в Восточной Сибири в морилку политических заключенных – в Шлиссельбургскую крепость, где и был расстрелян в 1885г. за оскорбление действием жандармского смотрителя Соколова, известного среди шлиссельбуржских политзаключенных под кличкой «Ирод». Мышкин отказался от «серьезной карьеры» и не достиг «вершин власти». Он честно жил и честно умер. «Он смотрел в глаза винтовке, он погиб, как надо». И еще: «Нет выше того, кто положит душу свою за други своя»…

 

Вообще приговор по делу 193-х оказался гораздо мягче, чем ожидалось. 90 подсудимых были оправданы, 70 было зачтено отбытое ими предварительное заключение. Всем, приговоренным ими к каторжным работам (всем, кроме Мышкина!) сенаторы просили царя снизить наказание на более легкое, что по установившейся традиции, как ожидалось, царь и должен был сделать.

 

На самом деле царь не только не снизил наказание никому, но и направил в административную ссылку тех освобожденных и оправданных, кто не успел сразу после суда перейти на нелегальное положение. Но еще до этого, на следующий день после приговора, произошло чрезвычайно важное событие – генерал Трепов был тяжело ранен неизвестной девушкой, оказавшейся рядовой революционеркой Верой Засулич. Царские сановники получили урок: времена, когда можно сечь заключенных и за это ничего не будет, канули в Лету.

 

Вера Засулич, долгие годы скитавшаяся по ссылкам единственно из-за своего кратковременного знакомства с Нечаевым, позиций которого она не разделяла, не была сторонницей тактики индивидуального террора. Это она докажет через полтора года, когда при расколе "Земли и воли» вступит в «Черный передел». Никогда не была она знакома и с сгубленным из-за Трепова Алексеем Боголюбовым. Но ей, как и всем революционерам-народникам, в высшей степени было присуще чувство чужой боли как своей собственной, и она всем существом осознавала, что есть преступления, в случае безнаказанности которых ты неизбежно потеряешь самоуважение.

 

Через 40 с лишним лет в далекой Аргентине жандармского полковника, при подавлении стачки батраков расстрелявшего и замучившего сотни людей, застрелит толстовец, пацифист и принципиальный противник всякого насилия Курт Вилькенс. Вилькенс знал, что убивать нельзя, но он понял, что иногда убивать нужно, потому что если всякая мразь, делающая карьеру на смерти и муках людей, сможет безнаказанно разгуливать по земле, жить будет невозможно – совесть замучает.

 

Суд присяжных, на рассмотрение которого царское правительство передало дело Веры Засулич, вопреки ожиданиям правительства, подсудимую оправдал. Больше политические дела в введение суда присяжных не передавались…

 

 

 

Переломные полтора года.

 

Процесс 193-х, выстрел Веры Засулич и суд над нею происходили в обстановке общественного оживления, не в последнюю очередь обусловленного русско-турецкой войной, в которой царизм продемонстрировал свою несостоятельность.

 

Русско-турецкая война оказала непредвиденное и обычно не учитываемое историками влияние на складывающуюся идеологию революционного терроризма. На самом деле велась эта война за господство на Балканах и за черноморские проливы, но велась она под лозунгами освобождения братских славянских народов из-под турецкого ига. Моральное осуждение революционного насилия может быть искренним только у абсолютных пацифистов, отрицающих всякое насилие. В противном случае нечего возразить на простой вопрос: если русское правительство имело право посылать на смерть русских солдат ради освобождения болгарских крестьян от турецкого ига, почему русские революционеры ради освобождения русских крестьян от царского ига не имели морального права вступить в бой не на жизнь, а на смерть с царским правительством, которое, в отличие от западноевропейских правительств, не имело за собой и того оправдания, что его кто-то выбирал?

 

Более того. Если борьба царского правительства с султанским представляла собой не смертный поединок русского царя и генералов с султаном и его генералами, а войну, в которой гибли не имеющие никакого отношения к предмету распри одетые в солдатскую форму русские и турецкие крестьяне, то революционеры, вступая в смертный бой с царизмом, готовы были за уничтожение врага платить собственными жизнями и надеялись обойтись без посторонних жертв (с переходом от револьверной борьбы к борьбе динамитной совсем обойтись без посторонних жертв не получилось, но число их измерялось единицами – намного меньше, чем число солдат, погибавших в одном бою русско-турецкой войны).

 

К поискам новой тактики революционеров толкала и выявившаяся неудача казавшейся прежде многообещающей тактики поселений в крестьянстве.

 

Эта тактика поселений в крестьянстве означала отказ от бакунистских мечтаний о немедленном крестьянском восстании и переход к долгой подготовительной работе. Однако именно поэтому в ней содержалась опасность незаметного отказа не только от революционной, но и вообще от политической работы, заменяемой даже не реформизмом (который был невозможен в царской России), а примитивным растворением в окружающей среде.

 

Кто-то из народников написал самосатиру на сидение в народе:

 

…Пьем, спим, едим,

 

И о крестьянах говорим,

 

Что не мешает их посечь,

 

Чтоб в революцию вовлечь.

 

Как и в любой сатире, здесь силен элемент преувеличения, однако зерно истины все же есть. Александр Михайлов, надеясь привлечь на сторону революции раскольников, долго прожил в их среде, завоевал с их стороны большое доверие - как будущий талантливый расколоучитель, получал от такого образа жизни неподдельное моральное удовлетворение, однако от всего этого революционизирование раскольников не подвинулось ни на йоту.

 

Подводя итог работы землевольческих поселений в народе, друг Михайлова Квятковский писал, что единственное, что в них было противозаконным, так это проживание по подложным паспортам. В самом деле, кроме ведения собственно профессиональной работы (учителя учили детей, фельдшера лечили), все остальное сводилось к осторожным беседам по душам да к затяжным склокам и тяжбам с недовольными крестьянскими заступниками местными помещиками и мироедами. При этом, ведя даже такую безобидную и чисто легальную работу по защите через суды непосредственных крестьянских интересов, народники находились под угрозой, что в любую минуту на них обрушится Дамоклов меч самодержавия и полицейских репрессий. Волей – неволей возникала мысль: уж если пропадать, так за дело.

 

М.Р. Попов приводит замечательный эпизод с распропагандированным им в Ростове босяком Алексеем, который, после того, как петербургский градоначальник Трепов приказал высечь розгами политзаключенного Боголюбова, пришел в ростовский народнический кружок, и спросил, что революционеры собираются предпринять в ответ. Не услышав ничего определенного, он хлопнул дверью, сказав, что те, кто сносит такие унижения и оставляет безнаказанными такие зверства, никакие не борцы и не герои, а обыкновенные фраера ( см. 25, сс. 211 – 214).

 

Как напишет в своих воспоминаниях Михаил Родионович Попов, эта история укрепила в нем «то убеждение, что только за силой, способной вступить в непосредственную борьбу с правительством, пойдет наш русский народ… революционеры конца 70-х годов были правы, думая, что только реальная творческая сила, вступившая в борьбу с правительством, могла всколыхнуть Россию и внушить ей убеждение, что пора перестать возлагать надежды на кого бы то ни было и позаботиться о себе собственными силами» (25, сс. 214, 210).

 

Многие революционеры начали думать, что проклятый народный фатализм, веру в то, что «не нами началось – не нами и кончится» можно расшатать не словом, а действием, нужно показать народу пример, что власть не всесильна, что царь и его министры – это обыкновенные люди из плоти и крови, что бороться с властью можно – было бы желание. Анна Якимова вспоминала много лет спустя свои размышления 1878 – 1879гг.: 

 

«…А что же может быть лучше ударов в самый центр государства, где неограниченный монарх является вершителем судеб как в области экономической, так и в политической, и в представлении народа этот владыка является священною особой, помазанником божьим. Мне при близком знакомстве с народом приходилось упираться в безнадежность, покорность судьбе: «Не нами началось, не нами и кончится!», и этот фатализм и нужно было разрушать не словами, а действием, ударами будить мысль и чувство» (6, с. 333).

 

О революционном терроре как пропаганде действием напишет в 1881г. Петр Ткачев -эта его статья имела характерное заглавие «Терроризм как единственное средство нравственного и общественного возрождения России»:

 

«…единственно практическое, единственно действительное средство достигнуть политического и социального возрождения России состоит в том, чтобы освободить верноподданных от гнетущего их страха перед «властью предержащею», и только тогда, когда они освободятся от этого страха, в них проснутся человеческие чувства, в них пробудится сознание их человеческих прав, у них явится и сила, и желание, и энергия бороться за эти права… А т.к. сила гнетущего их страха прямо пропорциональна силе, организации и дисциплине «предержащей власти», то отсюда само собой следует, что для ослабления первой, т.е. силы страха, необходимо ослабить, расшатать, дезорганизовать силу второй, т.е. государственной власти. Достигнуть же последней цели, т.е. дезорганизовать и ослабить правительственную власть, при существующих условиях политической и общественной жизни России, возможно лишь одним способом: терроризированием отдельных личностей, воплощающих в себе, в большей или меньшей степени, правительственную власть. Скорая и справедливая расправа с носителями самодержавной власти и с их клевретами производит на эту власть, как доказали события последнего времени, именно то действие, которое, с точки зрения истинных интересов верноподданных, должно быть для этих последних наиболее желательно. Она ослабляет эту власть, нагоняет на нее панику, расстраивает ее функции, заставляет ее – в буквальном смысле этого слова – терять голову. В то же время, она умаляет ее авторитет и разрушает ту иллюзию неприкосновенности самодержавия, в которую так искренне верит большинство верноподданных. Иными словами, революционный терроризм, дезорганизуя, ослабляя и запугивая правительственную власть (или, что все равно, носителей этой власти), тем самым содействует освобождению верноподданных из-под гнета оболванивающего и оскотинивающего их страха, т.е. содействует их нравственному возрождению, пробуждению в них, забитых страхом, человеческих чувств; возвращению им образа и подобия человеческого… Революционный терроризм является, таким образом, не только наиболее верным и практическим средством дезорганизовать существующее полицейски-бюрократическое государство, он является единственным действительным средством нравственно переродить холопа-верноподданного в человека – гражданина» (28, с.438). 

 

Впрочем, теоретизирование о пропаганде действием не было решающим фактором возникновения революционного террора. Сторонниками пропаганды действием – правда, не в форме покушений на представителей власти, а в форме местных крестьянских восстаний – были прежде бунтари – бакунисты, но долгое время, пока не было настоятельных причин немедленно браться за оружие, у них все ограничивалось проектами, разговорами и обучением стрельбе. Систематическую вооруженную борьбу с самодержавием начнут не землевольцы, а погибшие в большинстве своем на виселицах 1879 года революционеры Киева и Одессы, возглавляемые Валерьяном Осинским. Значительная часть их была выходцами из бунтарских кружков более раннего времени, но, что характерно, террор начали они с убийства шпионов и полицейских – т.е. с самозащиты. То, что шпионов нужно убивать, было аксиомой для многих подпольных революционных организаций разных времен. Находившаяся в подполье в 1920-1930-е годы Компартия Польши, отрицавшая индивидуальный террор, неизменно делала исключение для убийства шпионов.

 

На самом деле вооруженная борьба народников против самодержавия началась не с террора, а с вооруженного сопротивления при аресте и с попыток вооруженного освобождения арестованных товарищей.

 

Мотивацией революционного террора далеко не в последнюю очередь выступало отмщение за казненных и замученных товарищей. Особенно силен этот мотив был у тех народовольцев, для кого чувство революционного товарищества было одним из главных в структуре личности – у Александра Михайлова и у Софьи Перовской…

 

И Желябов, и Перовская принадлежали к числу оправданных по процессу 193. После суда Желябов вернулся на Украину, доделывать свои личные дела и додумывать, что делать дальше, Перовская же, у которой с Желябовым было пока что лишь шапочное знакомство, поехала в Харьков – готовить освобождение осужденных по процессу 193-х, которых должны были направить в харьковский централ. Эта попытка кончилась лишь неудачным вооруженным нападением будущих народовольцев Баранникова, Квятковского и Фроленко на конвой, перевозивший приговоренного к 10 годам каторги народника Войнаральского.

 

Царь отказался удовлетворить ходатайство сената о смягчении приговора осужденным по процессу 193-х по настоянию шефа жандармов Мезенцова. «За каторжные муки моих товарищей Мезенцов должен умереть», - так решил для себя бывший чайковец Сергей Кравчинский, успевший за несколько лет быть приговоренным к смертной казни за участие в бакунистском восстании, но амнистированным в Италии и с оружием в руках сражаться в рядах боснийских повстанцев против турецкого гнета. Для характеристики такого кровожадного чудовища, каким, бесспорно, был террорист Кравчинский, следует отметить особенное коварство избранного им способа совершения злодеяния – он решил не застрелить Мезенцова из-за угла, а заколоть его кинжалом, встретившись на улице лицом к лицу – чтобы предоставить Мезенцову шанс на сопротивление. Правда, несколько раз при встрече с Мезенцовым (о, идиллические времена, когда шеф жандармов гулял по улице среди прохожих в сопровождении всего одного охранника!) Кравчинский отказывался от своего преступного намерения – рука не поднималась убить человека, даже если этот человек был шефом жандармов.

 

Кравчинский заколет Мезенцова 4 августа 1878г., через два дня после того, как в Одессе расстреляют Ивана Ковальского.

 

Иван Ковальский был бессребреником, идеалистом и почти святым, у которого имелся один пунктик – нежелание добровольно сдаваться в руки правительства – изволите видеть, Ковальский считал, что Александр Романов и присные его не имеют права лишать человека свободы из-за различия во взглядах на лучшее экономическое и политическое устройство. Когда Ковальского и его товарищей пришли арестовывать, они дали вооруженный отпор. За это Ковальского расстреляли. Это была первая смертная казнь политического в России за 12 лет, прошедших со времен Каракозова, первая казнь, жертвой которой стал не кто-то из героев прошлых времен, а человек, хорошо известный и любимый (даже за свои странности!) революционерами 1870-х годов.

 

После убийства Мезенцова Кравчинский напишет брошюру «Смерть за смерть». В ней он будет отрицать мысль, будто индивидуальным террором можно совершить социальную революцию – «власть класса может свергнуть только класс» – и расценивать террор только как средство самозащиты. Позднее Кравчинский скажет: «Убийство – страшная вещь, хуже нее есть только одно – это безропотно сносить несправедливость».

 

После неудачной попытки освобождения Войнаральского и убийства Мезенцова Перовская, все еще остававшаяся на легальном положении, решит поехать в Крым повидаться с горячо любимой ею матерью – времена наступали грозные, и выпадет ли возможность для новой встречи, было абсолютно неизвестно. У матери она успеет пробыть меньше суток – к вечеру явилась полиция и вручила повеление об административной ссылке на север России, в Олонецкую губернию. Об участии Перовской в попытке освобождения Войнаральского полиция не знала, к убийству Мезенцова Перовская непосредственного отношения не имела вообще, так что ее ссылали просто так, на всякий случай.

 

Впрочем, идиллические времена еще не кончились. Деспотизм был суров, но бестолков и патриархален. Когда сопровождавший Перовскую в ссылку жандарм довез ее до Чудова, в комнате на железнодорожном вокзале он предоставил ей диван, а сам растянулся возле двери – не удосужившись проверить, что дверь открывается не вовнутрь, а наружу. Когда он не выдержал и заснул, Перовская толкнула дверь и удалилась, после чего, добравшись до Петербурга, стала революционеркой-подпольщицей.

 

Вскоре после этого она снова уехала в Харьков – доводить до конца освобождение заключенных харьковского централа. Примеры удачного освобождения революционерами-народниками арестованных товарищей имелись (то, как Михаил Фроленко, устроившись под видом крестьянина-простака на работу в тюрьму надзирателем, вывел на волю арестованных за попытку поднять на восстание крестьян Чигиринского уезда Стефановича, Дейча и Бохановского, достойно быть предметом эпико-юмористического рассказа), но замысел Перовской был слишком грандиозен и на него не хватало (и не могло хватить!) ни людей, ни денег. Пытаясь осуществить этот замысел, она прожила в Харькове до июня 1879г.

 

В октябре 1878г. в силу стечения обстоятельств (не последнюю роль среди которых играла увлеченная беседа двух землевольцев о последней статье Михайловского – об этом см. выше) на «Землю и волю» обрушилась серия арестов. Вместе с другими были арестованы Ольга Натансон и Алексей Оболешев. Эти аресты людей, входивших в первоначальное ядро организации, сыграли немалую роль в ее дальнейшей идейной эволюции, поскольку теперь на идейное направление «Земли и воли» стали оказывать решительное влияние примкнувшие к организации после своего оправдания на процессе 193-х Лев Тихомиров и Николай Морозов. Оба они (но особенно Морозов) являлись горячими сторонниками новой, террористической тактики.

 

Для реорганизации работы партии был вызван Александр Михайлов, которому пришлось навсегда покинуть милую его сердцу раскольничью среду. О нем уже говорилось несколько раз выше, теперь надлежит сказать о нем особо.

 

В отличие от Желябова и Перовской, Михайлов погиб не мгновенно на эшафоте, а медленно в Алексеевском равелине, где его держали в полной изоляции от товарищей. Внешнего блеска в нем было меньше, чем в Желябове, однако значение его для «Народной воли» было ничуть не меньшим, а пожалуй, большим, чем значение Желябова и Перовской.

 

Александр Дмитриевич Михайлов родился в 1856г. в семье мелкопоместных дворян Курской губернии…

 

Тут мы считаем нужным сделать отступление. Мы не случайно выбрали формой нашего рассказа взаимопреломление человеческих судеб и исторического процесса. В отличие от марксистов, мы не считаем людей ни марионетками, которые приводятся в движение Законами Истории, иллюзорно фантазируя при этом о свободе своих действий, ни животными, движимыми безусловными рефлексами. В то же самое время мы отнюдь не разделяем концепцию о беспричинности человеческих действий. Люди не выбирают, в какой социально-исторической ситуации они оказались, но как реагировать на эту ситуацию, решают они сами, решают не беспричинно, а будучи обусловлены множеством причин и мотивов, каковая обусловленность не отменяет того факта, что выбор они делают сами – и последствия этого выбора тоже несут сами. Можно стать предателем, можно – героем, можно жить по законам несправедливого мира и стремиться к деланию в нем «серьезной карьеры» и достижению – если повезет – «вершин власти», можно пытаться самоустраниться от грехов этого мира, и считать, что и в нем можно жить честно, в согласии с собственной совестью и не претендовать ни на что большее, а можно вступить в борьбу за преобразование мира, за уничтожение царящих в нем зла и неправды.

 

Марксистский подход, согласно которому поведение людей обусловлено их классовыми интересами, верен лишь в первом, очень грубом приближении. В конце концов, можно до бесконечности исследовать вопрос, а что такое подлинные классовые интересы, и что во время стачки более соответствует материальным интересам рабочего Иванова – стать штрейкбрехером (в каковом случае он получит некую мзду от капиталиста) или голодать вместе с бастующими товарищами. Если рабочий Иванов становится революционером, а рабочий Петров – штрейкбрехером, независимо от того, что оба они принадлежат к одному классу, уже одного этого достаточно, чтобы видеть, что топорно применяемый «классовый подход» не может объяснить проблему человеческого выбора, и что в конце концов освободительная борьба пролетариев ведется ими не за их классовые, а за их человеческие интересы, говоря другими словами, за то, чтобы перестать быть пролетариями. 

 

Тем более не объясняет подобный классовый подход случаев перехода людей с позиций одного класса на позиции другого. Если вопрос, почему становятся революционерами люди из угнетенных классов, для топорно-классового подхода понятен (для этого подхода непонятно другое – откуда берутся штрейкбрехеры), то вопрос, почему революционерами делаются отщепенцы классов привилегированных, для подобного подхода является неразрешимой загадкой.

 

Мы уже говорили, что причиной, изначально толкнувшей на путь революции некоторых народников, порвавших с дворянским классом, из которого они вышли (Перовская, Осинский, Кропоткин), был протест против отцовского деспотизма. Однако эта причина не была единственной, и существовали и другие варианты.

 

Народоволец Николай Морозов и чернопеределка Елизавета Ковальская были незаконными детьми помещиков и крестьянок. В других наших работах мы уже говорили о том, что подобное маргинальное положение, принадлежность одновременно к нескольким классам делает людей особенно чувствительными к неправдам классового общества и особенно склонными задумываться над необходимостью его изменения.

 

Случай Александра Михайлова – это третий случай. Его семья была хорошей семьей, насколько вообще это возможно в классовом обществе, его родители были хорошими людьми – насколько вообще могут быть хорошими мелкопоместные дворяне. Именно поэтому он и стал революционером.

 

Морально-этические нормы, пропагандируемые в классовом обществе (пресловутые «10 заповедей»!) не являются сплошным лицемерием, их частичное соблюдение столь же необходимо для классового общества, сколь неизбежно и их беспрерывное нарушение. Без их частичного соблюдения эксплуататоры в кратчайшие сроки поели бы поедом сперва эксплуатируемых, а затем друг друга – после чего классовое общество исчезло бы по причине исчезновения общества вообще.

 

Однако если эксплуататорскому обществу в целом необходимо как частичное соблюдение этических норм, налагающих ограничения на людоедские аппетиты, так и беспрерывное нарушение этих норм, то для разных представителей этого общества (речь здесь идет об эксплуататорах и субъэксплуататорах) решающая роль может принадлежать либо той, либо другой стороне дела. Если серьезные хищники плевать хотели на все десять заповедей, то для отдельных представителей господствующего класса жизнь по этическим правилам может быть делом вполне серьезным. Такие люди надеются, что можно жить честно в мире царящей неправды и не борясь против нее. Они не делают «серьезной карьеры» и уж тем более не достигают «вершин власти»; пока они остаются тем, что они есть, они не представляют сами по себе угрозы для царящей неправды, хотя и терпят от нее всякие невзгоды, но иногда им удается воспитать замечательных детей.

 

Для воспитанных ими детей необходимость поступать по правде становится первой жизненной потребностью, и они просто не представляют, что можно жить по-другому. Когда они подрастают и из праведного семейного мирка попадают в житейское море классового общества, им весьма болезненно приходится убеждаться, что между правилами должного праведного поведения, вошедшими у них в плоть и кровь, и реальной практикой классового строя, лежит непроходимая пропасть, поэтому нужно выбирать: либо ломать себя, приспосабливаясь к неправедному миру и отказываясь от правды, либо ломать неправедный мир, переделывая его по законам правды и справедливости. Ломать себя и капитулировать они не могут – не так воспитаны, поэтому им остается одно – ломать погрязший в людоедской скверне мир, дабы на его месте построить новый мир на основе человеческой правды, всеобщего братства и товарищества.

 

Именно таким путем пришел в революцию Александр Дмитриевич Михайлов, лидер «Народной воли», замечательный революционер, вызывавший симпатии даже у не совсем утративших человеческие качества врагов (жандармский генерал Шебеко в своей книге о «социально-революционном движении» напишет о нем так «Независимо от услуг, оказанных партии, Михайлов сам, как личность, выделяется среди анархистов [анархистом Михайлов не был, но знания жандармских генералов о разных течениях революционного движения были весьма поверхностными – прим. М.И. ] симпатичными чертами, он служил неподражаемым образцом преданности и самопожертвования» (цит. по М. Клевенский. А.Д. Михайлов. Б.м., б.г., с. 103)) 

 

А.Д. Михайлов окончил одну – Новгород-Северскую – гимназию с другим замечательным народовольцем, Николаем Кибальчичем. В 1875г. поступил в Петербургский Технологический университет, откуда был отчислен в том же году за участие в студенческих волнениях (среди других отчисленных был и замечательный польский революционер Людвиг Варынский, который станет лидером Польской социально-революционной партии «Пролетариат» и погибнет в 1889г. в Шлиссельбургской крепости).

 

После отчисления из университета Михайлов около года прожил в Киеве, однако среда тамошних бунтарей показалась ему слишком бестолковой, и он переехал в Петербург, где и вступил в «Землю и волю».

 

Михайлов был человеком религиозным – хотя и не по-православному. Для него этика была религией, а религия – этикой. Увлечение его работой с раскольниками было далеко не случайным. Существующие порядки, нищета одних и паразитизм других, расценивались им как находящиеся в вопиющем противоречии с нормальными человеческими отношениями, отношениями братства и товарищества – а потому как подлежащие безусловному уничтожению.

 

Михайлов знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть – этой страстью была революция, необходимая для установления нормальных человеческих отношений. Для победы революции он считал необходимым создание сплоченной революционной организации, чему и были посвящены все его усилия. Как шутил ставший его другом Желябов, Михайлов любит организацию, как другие любят женщину (чтобы не создавалось преувеличенного представления о ригоризме Александра Дмитриевича, укажем, что он был влюблен в Ольгу Натансон – но Ольга Натансон была женой его товарища и учителя, поэтому иных предметов для любви, кроме организации, у него не было – а Ольгу Натансон полтора года в Петропавловской крепости доведут до скоротечной чахотки, и ее в 1880г. выпустят на поруки – когда жить ей оставалось две недели).

 

Михайлов был прежде всего создателем подпольной революционной организации. Проявления типичного для русских революционеров разгильдяйства и беспечности доводили его до бешенства – «несчастная русская революция!», - говорил он в таких случаях.

 

Он был великолепным конспиратором, знавшим назубок все проходные дворы Петербурга и знавшим в лицо чуть ли не всех петербургских шпиков. Именно Михайлов сумеет устроить на работу в Третье отделение - царскую политическую полицию – вызвавшегося бороться за революцию мелкого служащего Николая Клеточникова – благодаря чему революционное движение будет в значительной степени обезопасено от вражеских ударов.

 

Увлеченность делом организации может иметь опасные последствия, однако подобное перегибание палки было неизбежно в условиях подпольной работы.

 

Со времен чайковцев русские революционеры не любили претендентов на роль «революционных генералов» – однако Михайлова в «генеральстве» никто не мог обвинять – слишком очевидно было, что у него нет никаких личных мотивов, слишком чист был его этический облик и слишком сильно в нем развито в нем было чувство революционного братства…

 

Усилиями Михайлова, Плеханова и других землевольцев организация залечила раны от погрома октября 1878г. Однако вскоре стало очевидно, что если «Земле и воле» предстоит распасться, то распадется она не от полицейских репрессий, а от внутреннего раскола.

 

В начале 1879г. в Петербург приехал землеволец из саратовского поселения Александр Константинович Соловьев. Он заявил Михайлову, что пришел к выводу, что единственным средством для развития народного движения в России является цареубийство, которое он, Соловьев, осуществит в любом случае, - поможет ли ему организация или не поможет.

 

Соловьев был всем известен как очень честный и серьезный революционер, который долго думает, прежде чем принять решение, но приняв его, действует неукоснительно. К тому же это был не какой-нибудь политический радикал или вспышкопускатель, а человек, долгое время работавший в народе. О намерении Соловьева Михайлов сказал на Совете (т.е. ЦК) «Земли и Воли». Началась дискуссия. Противниками тактики цареубийства были Плеханов, Попов и некоторые другие, получившие вскоре кличку «деревенщики». 

 

Аргументация деревенщиков была последовательной, логической и указывала на реальные опасности, к которым ведет террористическая тактика. Деревенщики спрашивали своих оппонентов: мы кто – социалисты – революционеры или либералы с револьвером? Если мы социалисты, то неужели мы надеемся, что убийство царя приведет к социальной революции и неужели мы не понимаем, что результатом этого убийства станет всего лишь смена на престоле Александра Второго Александром Третьим, который, самое большее, испугавшись, даст конституцию, все выгоды от которой достанутся буржуазии? Власть класса может свергнуть только класс, освобождение народа – дело не террориста с револьвером, а самого народа.

 

Проблема деревенщиков была в том, что в момент, когда неудача прежней тактики поселений в народе стала очевидной, они, деревенщики, не могли предложить никакого выхода из тупика, в который зашла работа «Земли и воли». Недостаточно было критиковать политических террористов, нужно было выдвинуть альтернативный новый путь дальнейшей работы, а его-то и не предлагалось.

 

Дебаты на Совете были весьма бурными, кончилось все тем, что постановили: организация как таковая не оказывает помощи Соловьеву, но это могут делать члены организации в частном порядке.

 

Соловьев стрелял в царя 2 апреля 1879г. – стрелял 6 раз, и все мимо. С тех пор у народников появилась пословица «мало веры в револьверы».

 

А в тот же день, совершенно независимо от деятельности революционеров, в Ростове-на-Дону произошло стихийное рабочее восстание. Началось все с того, что полиция, арестовав пьяного рабочего, по извечному обычаю русской полиции принялась избивать его в участке. Избиваемый начал кричать «Православные, помогите, убивают!». Проходившие мимо участка люди в конце концов не выдержали, ворвались в участок и отбили арестованного у полицейских, после чего пошли разносить другие участки. На целые сутки город оказался в руках взбунтовавшихся рабочих. Что делать со своей победой, они не знали, а потому, отведя душу, разошлись по домам. Этот инцидент сам по себе не имел последствий, однако он показал, что в России скопилось огромное количество народной ненависти и гнева и что революция станет возможной лишь тогда, когда стихийный народный протест соединится с сознательной борьбой революционеров…

 

Соловьева повесили 28 мая 1879г. Умер он как герой, ничего не сказав и никого не выдав. А еще до него, 20 апреля в Петербурге за вооруженное сопротивление при аресте повесили революционера – офицера Дубровина, причем почетный расстрел на позорную виселицу ему заменили по собственноручному указанию царя.

 

Правительство перешло к политике казней. 14 мая в Киеве были казнены – тоже за вооруженное сопротивление при аресте - Осинский, Брандтнер и Свириденко (этот последний – под произвольной чужой фамилией, которой он назвался, чтобы о его смерти подольше не знала старуха - мать). Когда их вешали, оркестр играл «Камаринскую», Осинского казнили последним, он видел, как умирали его товарищи и за несколько минут его волосы стали седыми, петлю на него палач надел косо и умирал Осинский в страшных муках. Когда люди, знавшие его, читали в правительственной газете обо всем этом, кулаки у них сжимались и продолжать жить, как будто ничего не случилось, было невозможно.

 

Перед казнью Валерьян Андреевич Осинский сумел передать на волю прощальное письмо: 

 

«Дорогие товарищи и друзья!

 

Последний раз в жизни приходится писать вам, и потому прежде всего самым задушевным образом обнимаю вас и прошу не поминать меня лихом. Мне же лично приходится уносить в могилу лишь самые дорогие воспоминания о вас…

 

Мы ничуть не жалеем о том, что приходится умирать, ведь мы же умираем за идею, и если жалеем, то единственно о том, что пришлось погибнуть почти только для позора умирающего монархизма, а не ради чего-либо лучшего, и что перед смертью не сделаем того, что хотели. Желаю вам, дорогие мои, умереть производительнее нас. Это единственное, самое лучшее пожелание, которое мы можем вам сделать…

 

Дай же вам Бог, братья, всякого успеха! Это единственное наше желание перед смертью. А что вы умрете, и, быть может, очень скоро, и умрете с неменьшей беззаветностью, чем мы – в этом мы ничуть не сомневаемся. Наше дело не может никогда погибнуть – эта-то уверенность и заставляет нас с таким презрением относиться к вопросу о смерти. Лишь бы жили вы, а если уж придется вам умирать, то умерли бы производительнее нас. Прощайте и прощайте!…

 

Ты просил, В., наших биографий. Зачем, брат! Если понадобится, то без нас их могут составить. А вообще пусть забывают нас, лишь бы самое дело не заглохло.

 

Прощайте же, друзья-товарищи дорогие, не поминайте лихом. Крепко, крепко, от всей души обнимаю вас и жму до боли ваши руки в последний раз…

 

Часть I

В РАЗДЕЛ "ПРОШЛОЕ"

Часть II